Вне поля я редко использовал свой размер для запугивания, но сейчас использовал.

Меня достал этот ребенок и его рот. Он не имел ни малейшего уважения, и, черт возьми, я мог терпеть его дерьмовое отношение ко мне, но не к ней.

Ее уязвимый взгляд толкал меня вперед, заставляя терять контроль над собой.

— Когда я что-то говорю своей команде, — добавил я, рыча, — когда я предупреждаю тебя оставить уязвимую девушку в покое, я ожидаю, что ты примешь это всерьез. Я ожидаю твоего подчинения. Я не ожидаю твоего дерзкого возражения и неповиновения. — Легкий хрип слышался из горла Ронана, я ослабил хватку, но держал руку. — Понятно?

— Пошел ты, — прорычал Ронан, задыхаясь. — Ты не можешь мне приказывать. Ты не мой папа!

Этот ублюдок.

Он был полон решимости сопротивляться даже тогда, когда не мог выиграть.

— Я твой папочка на поле, сука, — я темно улыбнулся и сжал, перекрыв доступ воздуха. — Ты этого не видишь, потому что ты зазнавшийся, нарциссический маленький идиот. — Я сжал сильнее. — Но они видят. — Я махнул рукой, показывая на команду, все стояли в стороне. — Каждый из них. Все понимают. Все знают, что я тобой командую. — Продолжай, и неважно, кто твой родственник, с команды ты уйдешь. А к девушке ни шагу — бог тебе не поможет.

Решив, что он достаточно напуган, я отпустил горло и сделал шаг назад.

— Итак, — сложив руки на груди, я уставился на него и спросил: — Мы поняли друг друга?

— Да, — пролепетал Ронан, все еще глядя на меня злобно.

Мне было все равно.

Пусть он смотрит на меня так, как хочет.

Пусть он колет иголки в вуду-версию меня и ненавидит меня до конца своих дней — мне было плевать.

Все, что мне было нужно от него, — это его подчинение.

— Все ясно? — выплюнул он.

— Молодец, — я похлопал его по щекам и ухмыльнулся. — А теперь иди к черту.

Ронан продолжал бормотать свои недовольства, но так тихо, что я повернулся к нему спиной и направился к пустым душам, решив смыть раздражение горячей водой.

— Джонни, можно с тобой переговорить? — спросил Кормак Райан, наш крайний вингер номер 11, следуя за мной в душевую.

Я резко развернулся и уставился на него, пальцы соскользнули с пояса шорт.

— Можно подождать? — спросил я, сжатый и напряженный, сквозь стиснутые зубы, наблюдая за ним.

Раздражение вспыхнуло во мне при виде его, и я прекрасно понимал, о чем он хочет говорить — или, точнее, о ком.

Белла.

Время для разговоров было месяцы назад.

Сейчас, в моем настроении, шанс на спокойный разговор был минимален.

Кормак, казалось, это понял, кивнул и отступил от двери.

— Да, ничего, — проглотил он, отступая. — Я как-нибудь потом.

— Ага, — сухо ответил я, наблюдая, как он уходит. — Да, как-нибудь.

Покачав головой, я снял одежду и зашел в душевую кабинку.

Повернув хромированную насадку, я встал под поток ледяной воды и ждал, пока она не станет горячей.

Приложив ладонь к плитке, я опустил голову и выдохнул с раздражением.

Мне не нужен был еще один конфликт.

В этом сезоне было крайне важно держать нос по ветру, даже в этой отвратительной школьной лиге.

Плохо бы выглядело, если бы я избил собственных товарищей по команде.

Даже когда пальцы сами тянулись к этому.

Ребята уже давно разошлись по классам, когда я закончил душ, оставив меня одного в раздевалке.

Я не торопился обратно в класс, предпочтя сначала быстро перекусить и выпить заранее приготовленный протеиновый коктейль.

И только после еды я заметил синий пакет со льдом на своей спортивной сумке. На нем была маленькая записка: «Охлади яйца, капитан».

Чертов Гибси.

Я покачал головой, сел на скамейку и схватил пакет со льдом.

Обмотав его старой футболкой, я достал полотенце и сделал ровно то, что было написано в записке.

Когда закончил со льдом, я неторопливо стал осматривать несколько своих давних травм, самой тревожной была воспаленная шрама на внутренней части паха.

Кожа была горячей, зудела, опухла и выглядела отвратительно.

Игнорировать травму было обычным делом для парня в моей ситуации, но после восемнадцати месяцев мучений с хронической травмой паха я, наконец, согласился на операцию в декабре.

Четыре дня на спине в больнице, корчась от боли после инфекции, было ужасом, но последние три недели послеоперационной реабилитации были настоящей пыткой.

По словам врача, мое тело заживало нормально, и он разрешил мне играть — в основном потому, что я беззастенчиво лгал, — но синяки и изменения цвета кожи на бедрах и в интимной зоне были впечатляющим зрелищем.

И, черт возьми, это болело там, где не стоило бы.

Член, яйца, пах, бедра.

Каждая часть меня болела.

Все время.

Я не был уверен, болят ли яйца больше от травмы или от желания разрядки.

Кроме родителей и тренеров, только Гибси знал подробности моей операции — отсюда и пакет со льдом.

Он был моим лучшим другом с момента переезда в Корк. Даже несмотря на то, что он был огромным, светловолосым идиотом с привычкой сводить с ума школьных администраторов и раздражать меня своей безразличной манерой, я знал, что могу доверять ему.

Знание того, что он может хранить секреты, было единственной причиной, почему я ему рассказал.

Обычно я держал такое при себе.

Делиться деталями травмы — рискованно, и это гарантированно привлекло бы внимание соперников.

Плюс, это было стыдно.

Я был уверенным в себе человеком по природе, но ходить с неработающим членом — без какого-либо выхода — серьезно подорвало мою самооценку.

Меня трогали и исследовали чаще, чем я хотел вспоминать, — и это было совсем не весело.

С эрекцией после операции проблем не было; проблема была в ужасной, жгучей боли при возбуждении.

Эту неприятную истину я узнал самым горьким способом после просмотра порно одним субботний день, что закончилось унизительным визитом в отделение неотложной помощи.

Было 26 декабря, десять дней после операции. Я весь день предавался саможалению, получая кучу сообщений от ребят, спрашивающих, пойду ли я в паб. Поэтому, я лег в кровать и включил порно, чтобы поднять себе настроение.

Сразу как только актриса показала грудь, член тут же стал стоять.

Чувствуя легкое неудобство, я начал ласкать себя, стараясь не задеть швы на паху.

Две минуты спустя я понял, какую ужасную ошибку совершил.

Проблема возникла, когда я был близок к оргазму.

Яйца сжались, как обычно, когда кровь приливает к головке члена, но мышцы бедер и паха начали сокращаться и судорожно сводить — и это было крайне больно.

Жгучая боль, пронзившая тело, была такой сильной, что я закричал и тут же вырвал на простыни.

Боль была невообразимой.

Ее можно описать так: будто тебя бьют по яйцам, одновременно прижигая член раскаленным электрическим прутом.

К сожалению, визуальные и аудиоэффекты порно сделали невозможным остановить процесс.

Я рухнул на пол, пополз к телевизору с намерением пробить экран кулаком.

Именно в этот момент в комнату ворвалась мать.

Ей пришлось помочь мне одеться, несмотря на эрекцию, и срочно отвезти в больницу, где врач строго отчитал меня за вмешательство в себя.

Он использовал именно эти слова, прежде чем перейти к длинному, пугающему монологу о последствиях раннего самоудовлетворения и возможных долгосрочных проблемах для моего члена — при маме рядом.

Семь часов, анализ крови, доза морфина, смотр яичек, — и меня отправили домой с антибиотиками и строгим запретом трогать член.

Прошло две недели, и я до сих пор не прикасался к нему.

Я был травмирован.

Я был сломленным человеком.

Я знал, что должен быть благодарен за отсутствие долгосрочного повреждения, и буду, когда все заживет, но сейчас я был раздраженным почти-восемнадцатилетним с сломанным членом и подбитой самооценкой.

Чертов Ронан Макгэрри думал, что мне все досталось на блюдечке.