Итак, с сорока турками и горстью кебилов, Харуджи, сам того не зная, отправлялся завоевать царство, что должно было обессмертить имя его в истории и подчинить, в продолжение трех столетий, европейские прибрежья законам беспощадной тирании. Не уезжая еще из Джиджели, он отправил нарочного к Хеир-Эддину, остававшемуся в Тунисе, извещал о возврате счастья и просил привести ему в подкрепление сколько можно более решительных молодцов, которым обязывался платить ежемесячно значительное жалованье. По прибытии в алжирскую гавань, о котором не узнал гарнизон Пеньона, он был принят народом и Селимом Эйтеми как освободитель, и последний предложил ему жилище в собственном доме. Жители, в свою очередь, спорили о чести поместить у себя и содержать бесплатно его турков. Харуджи растолковал им, что неосторожно открыть неприязненные действия против испанского форта прежде прибытия солдат, которых он ожидает из Туниса. Скоро в самом деле триста отборных турков, вооруженные ружьями и снабженные несколькими легкими пушками, высадились ночью у мыса Матифу и прошли в Алжир равниной. Отряд этот известил алжирцев о скором прибытии еще других отрядов, которые образовывались на всем прибрежьи при имени Харуджи, и через месяц пират увидел себя во главе значительных сил. По требованию его, Селим Эйтеми наложил на алжирцев особенную дань для содержания войска их союзника, и никто не осмеливался роптать, ибо все надеялись, что победа позволит отправить их восвояси, наградив за помощь по заслугам. Надо же было принести какую-нибудь жертву надежде на освобождение.

Чтобы лучше обмануть жителей насчет своих намерений, Харуджи ловко льстил мечтам их и показывал вид, что ничего не хочет предпринимать без Селима Эйтеми, который, со своей стороны, давал ему полную волю действовать по собственному усмотрению. Уверившись, посредством этого ловкого маневра, в полном доверии короля и народа, он велел поставить батарею для обстреливания Пеньона, перевез на нее все пушки, находившиеся в городе, окружил ее стеной и занял соседние дома, чтобы укрыть солдат своих, как он говорил, от неприятельских выстрелов. Когда эти приготовления были кончены, он приказал сбить флаги Кастилии и Арагона, развевавшиеся на валах в знак подчинения Испании, и потом открыл огонь при радостных кликах алжирцев. Но корсар гораздо меньше помышлял об изгнании испанского гарнизона, малочисленность которого нисколько не беспокоила его, нежели о выигрыше времени для овладения Алжиром. Турецкие канониры, знавшие отчасти его намерения, жгли в продолжение двадцати дней много пороха, не причиняя большого вреда укреплениям Пеньона. Харуджи присвоил себе мало-помалу полную диктаторскую власть, уничтожавшую власть Селима, и когда увидел, что жители привыкли к строгим мерам его, имевшим, по-видимому, единственной целью благо их он отправился с несколькими доверенными солдатами в дом Селима, захватил его в купальне и удавил.

Известие об этом приключении, приписанном параличу, нашло мало людей доверчивых. Слишком поздно догадавшись, какому опасному гостю предали они себя, и, видя в стенах своих турецкий отряд, обладавший стенами, и каждый солдат которого по одному знаку мог сделаться палачом, испуганные алжирцы заперлись в домах своих, не смея ни роптать, ни восстать против разбойника. Харуджи, окруженный многочисленным отрядом, проехал верхом по городу и приказал отпереть ворота кебилам Бен-эль-Кади, которые приветствовали его громкими криками радости и титулом короля.

Сыну Селима Эйтеми, страшившемуся судьбы, подобной отцовой, удалось скрыться в Оране, губернатор которого, маркиз Комарес, отправил его в Испанию, где он был принят благосклонно старым Хименесом. Едва уверившись в своей власти, Харуджи созвал знатнейших алжирцев и старался обольстить их великолепными обещаниями, на которые они отвечали только молчанием и страхом. Чувствуя, что не может ни доверять своим новым подданным, ни кебилам, начальник которых выказывал некоторую зависть, он поспешил написать к Хеир-Эддину, приглашая его в Алжир. Между тем, он деятельно занимался усилением укреплений касбы, которые покрыл пушками, чтобы содержать город в беспрерывном страхе. Но дерзость и притеснения турков вскоре сделались причиной заговора между алжирцами. Условившись с арабами равнины, они решили, что последние в известный день явятся у городских ворот, как бы на рынок, по обыкновению, но с оружием под бурнусами. По данному знаку, корабли Харуджи, вытащенные на берег Баб-эль-Уэда, будут сожжены, потом запрут ворота и заговорщики, рассыпавшись по улицам, бросятся на остальных чужестранцев, осадят касбу и позовут на помощь испанский гарнизон Пеньона.

План этот был открыт Харуджи христианским невольником за дарование ему свободы. Корсар скрыл свою ярость и принял, не выказывая причин, необходимейшие меры для уничтожения заговора. В следующую пятницу, он пригласил знатнейших алжирцев присоединиться к блистательному шествию его в великую мечеть. Опасаясь возбудить его подозрение отказом, они поспешили исполнить его волю и явились в числе шестидесяти человек. Но едва вошли они в мечеть, как турецкие солдаты, заперев за ними двери, бросились на заговорщиков, отрубили головы двадцати двум знатнейшим, привязали к туловищам их веревки и, отперев снова двери, с дикими криками повлекли окровавленные останки по всем улицам и, наконец, бросили в конце города в яму, в которую выливались все нечистоты. Эта казнь дала понять алжирцам, что око пирата следит за малейшими движениями их, и они присмирели в трауре и рабстве.

В сентябре 1516 года, рождающееся владычество Харуджи подверглось гораздо большей опасности. Старость не ослабила энергии кардинала Хименеса, удерживаемый в Испании политическими интригами, он не мог лично командовать экспедицией против опасного завоевателя Алжира, но зато отправил флот под начальством Диего де-Вера, прославившегося прежними подвигами на африканском берегу. Ему было поручено восстановить владычество сына Селима Эйтеми под покровительством Испании.

Уведомленный о приближении христиан, Харуджи велел тотчас среди города, на известных расстояниях, вырыть глубокие ямы, на дне их утвердить заостроенные сваи и железные острия, покрыть их тоненькими досками и посыпать землей, чтобы отнять у осаждающих всякое подозрение в такой странной воинской хитрости. Чтобы лучше обмануть неприятеля, ворота городские оставили отпертыми и турки спрятались за зубцами стен, желая уверить испанцев, будто они не ожидают никакого нападения. Диего де-Вера, удивленный тем, что на берегу не нашел никакого сопротивления, имел неосторожность раздробить свой корпус на несколько отрядов, чтобы атаковать город вдруг с разных сторон и в то же время оставаться обладателем равнины, на которой с минуты на минуту ждал появления аравитян. Вид отпертых ворот, без сомнения, заставил испанцев предполагать, что им поставлена западня, но они никак не могли угадать, какого она рода и думали обмануть алжирцев, влезая на стены. Это-то и предвидел Харуджи: по его приказанию только кое-где в амбразурах показываются рассеянные турки и ободряют осаждающих своей малочисленностью. Испанцы приставляют лестницы и достигают верха стен, тогда защитники города вскакивают, дают залп, ретируются в рассчитанном беспорядке и бросаются внутрь города, держась самых окраин улиц. Христиане толпами бросаются за ними и уже испускают победные крики. Но едва сделали они сто шагов, как доски подламываются под тяжестью и поглощают целые ряды. Турки бросаются из домов в тыл неприятелю, отрезают ему все пути к отступлению и производят страшное кровопролитие. Для довершения поражения, Харуджи сам делает вылазку из ворот, противоположных месту высадки испанцев, идет в обход, чтобы напасть с тыла на резервный корпус, который Диего де-Вера вел на помощь солдатам, убиваемым в городе, рассеивает его и принуждает несчастного полководца скрываться до ночи вместе с сыном в воде по шею между скалами, окаймляющими берег Баб-эль-Уэда.

Это поражение случилось 30 сентября 1516 года. Принимая курьера, привезшего ему эту весть, Xименес выказал стоическое спокойствие. «Я узнаю, – сказал он окружавшим его вельможам, – что наша экспедиция в Африку не удалась, и что армия уничтожена. Мы теряем 3000 человек, убитых на улицах Алжира, и 400 пленных, но слава Богу! Испания этим путем избавилась от стольких же людей, совершенно бесполезных для ее славы, если они умерли в гнезде бандитов». Диего де-Вера возвратился в Испанию, чтобы подвергнуться немилости, забывшей его прежние заслуги, народ осыпал его ругательствами на пути, а в городах уличные мальчишки преследовали его и швыряли в него камнями.