— Сейчас мы с ним поравняемся, капитан. Приказать поднять наш флаг?

— Безусловно; покажите ему наши цвета и поприветствуйте бриг тройным поднятием и спуском нашего национального флага. Мы обязаны ему возможностью выйти в море, не опасаясь, что пираты плывут за нами по пятам, поэтому будет справедливо, если мы отдадим ему таким образом честь.

Во время этой мирной беседы между капитаном и старшим офицером «Кинтаниллы» совсем другая сцена разыгрывалась на борту «Альбатроса». Несколько человек, находясь в лодках, делали вид, что стучат деревянными молотками по обшивке, но на палубе часть экипажа была готова травить тросы, чтобы снова поставить корабль на воду, а другие матросы заняли свои места и ждали команду поднять паруса. Родригес, сидя на самом краю кормы, спрятавшись за защитные заслоны, наблюдал издалека за приближавшимся трехмачтовым судном. Это была легкая добыча, которая сама плыла в его руки и которую он страстно хотел сжать в своих объятьях. Испанский капитан приветствовал бриг залпом из орудий; «Альбатрос» в ответ на этот салют спустил и поднял три раза на своей наклонной мачте английский флаг, с помощью которого он продолжал обманывать доверчивого врага. «Ну что ж, поприветствуем его, — сказал вполголоса Родригес. — Скоро, когда он будет в открытом море, мы поприветствуем его по-другому, а не этой жалкой тряпицей».

А испанский корабль продолжал плыть дальше; он прошел мимо пиратского брига и уже достаточно удалился от берега, когда этот бриг… Именно тогда, матросы постепенно ослабили тросы удерживавшие «Альбатрос» на боку, и бриг гордо выпрямился на волнах; и, как по мановению волшебной палочки, так быстро и уверенно все было проделано, расслабленные реи жестко пересекли мачты под прямыми углами, марсели медленно поднялись на свои места, брамсели поползли вверх на самые вершины мачт, все паруса были мгновенно закреплены.

— Вы только посмотрите, — заметил испанский капитан своему помощнику, — кажется, этот английский корабль выпрямился!

— Он развернулся, капитан. Когда мы проходили мимо, он лежал под другим углом.

— Черт возьми, я не могу ошибиться — его марсели поднимаются на своих канатах, а верхние паруса уже наполнились ветром! А! Великий Боже, а если это пираты? Теперь, когда мы уже в открытом море! Развернемся и попробуем вернуться на берег, пока этот чертов бриг не отрезал нас от земли.

Но время было уже потеряно: «Альбатрос», подняв все паруса, мчался вперед, как дельфин, и благодаря тому, что он распустил все марсели и все нижние паруса, он мог бы и без верхних брамселей догнать «Кинтаниллу», как проворная дорада настигает летающую рыбу, пытающуюся спастись под волнами и рассекающую воду своими плавниковыми перьями. Как же ты, неосторожный испанец, не мог разгадать корсарский корабль по черному цвету корпуса судна, по слишком вытянутой форме, по этим высоким мачтам, смещенным к корме, и, наконец, по множеству матросов, сновавших туда и сюда по широкой палубе, обнесенной защитными заслонами и ощетинившейся стволами орудий! Теперь трепещи при приближении этих коричневых парусов, которые ветер толкает в твою сторону с таким напором; особенно дрожи при виде зловещих фигур, которые скопились на носу пиратского судна. Английский флаг, жестоко обманувший тебя, сейчас будет спущен, а его место на флагштоке займет колумбийский. Теперь уже ты можешь ясно понять причину твоей ужасной ошибки, разглядев в кильватере корсарского корабля шлюп Рафаэля. Это он привел твоего врага по твоим следам. Спасайся, если еще не поздно, но подумай хорошо, как дорого ты заплатишь за бесполезные усилия уйти от ужасного «Альбатроса»!

«Кинтанилла» повернулась другим бортом; «Альбатрос» повторил ее маневр; испанский корабль, без сомнения, хотел попытаться достичь побережья, прежде чем бриг сумеет забросить на его палубу абордажные крючья. «Альбатрос» неотступно преследовал добычу, стремящуюся ускользнуть от него. Каждый раз, когда испанец уже думал причалить к берегу, колумбиец шел ему наперерез между «Кинтаниллой» и желанной землей, заставляя невезучий корабль вновь идти в открытое море. Не выстрелами из пушек хотел бриг завладеть трехмачтовым судном, а мирно взять его на абордаж, чтобы случайно не привлечь к себе внимание военных кораблей, которые могли оказаться поблизости в открытом море. «Кинтанилла», безостановочно преследуемая пиратами, теряла свое преимущество при каждом маневре, безуспешно лавируя вблизи берега. При каждом изменении курса она смещалась в сторону неутомимого врага, и как птичка теряет свои силы, пытаясь уйти от быстрого ястреба, так и она в конце концов сдалась на милость прожорливого корсара. Тогда раздался этот ужасный крик: «На абордаж! На абордаж!», несущийся с палубы колумбийца, который плыл вплотную к испанскому кораблю, словно намереваясь его проглотить. Все испанцы бросились на колени, и Родригес, увидев их в такой униженной позе, умирающих от страха перед ножами своих пиратов, рассмеялся с презрением, показывая жестом, что не собирается связываться с такими жалкими жертвами.

— Пусть приведут ко мне капитана, я хочу поговорить с ним.

Испанский капитан выступил несмело вперед, простирая трясущиеся от страха руки в сторону своего победителя.

— Что у тебя есть ценного на борту?

— Весь ценный груз в моем дорожном сундуке.

— И больше ничего?

— Ничего, сиятельный командир, клянусь Святым Антонием и нашими святыми великомучениками.

— Подумай хорошенько, прежде чем отвечать на мой вопрос. Я располагаю сведениями о твоем грузе. Если ты признаешься мне во всем, то я подарю тебе жизнь; если ты солжешь, то этот гордень на рее моей грот-мачты накажет тебя за скрытность.

— У меня есть три бочонка с пиастрами в моей каюте. Рафаэль должен был вам рассказать об этом, это он нас предал.

— Завяжи ему вокруг шеи канат, Гуфье, потому что у него, к сожаленью, есть только три бочонка пиастров.

— Сиятельный командир, я забыл вам сказать, так я взволнован всеми этими событиями, что есть еще пять бочонков, но совсем маленьких, прямо малюсеньких, в тайнике за доской в стене моей каюты.

— Этого недостаточно. Не убирай канат, Гуфье.

— О! Пощадите меня, благородный и отважный командир, дайте мне немного прийти в себя и вспомнить, что еще у меня может быть. Я, я… спрятал в щели, под обшивкой моей каюты, два мешочка с дублонами, два маленьких мешочка, которые ничего не стоят и вряд ли могут представлять для вас большую ценность. Но я хочу честно во всем признаться.

— Ну вот, это уже немного похоже на правду. Впрочем, мои люди все равно обыщут весь корабль, и если они найдут что-нибудь из того, что ты забыл со страху сказать мне, то я освежу твою память, повесив тебя на рее, чтобы, во-первых, дать урок другим, а во-вторых, иметь свежее мясо.

Весь испанский корабль был тщательно обыскан. Все золото и серебро были найдены и перенесены на борт корсарского корабля. Испанский экипаж остался на борту «Кинтаниллы», которая покинула своего друга «Альбатроса» и взяла курс на Картахену. Родригес вместе со всеми бочонками пиастров и мешками дублонов направил паруса в сторону Сент-Томаса, голландского острова, пристанища пиратов, где он мог предложить своим людям окунуться в разгульную жизнь, а потом снова пуститься в плавание, раздобыв сведения о торговых кораблях, на которых можно будет поживиться.

Мы уже видели итальянского монаха-расстригу, который прибыл на Мадагаскар и здесь стал пиратом. Теперь перед нами история колумбийского священника, кюре из Кито, Доминго Муньоса, произошедшая примерно в 1820 году.

Самое невероятное в этой истории то, что если данный священник чем и заслужил хорошую репутацию, так это своей застенчивостью; его прихожане даже подсмеивались над ним: когда он читал проповедь, бормоча себе под нос, то малейшее слово, обращенное к нему, заставляло его краснеть, как девица, и запинаться, как блаженный.