Корзина с рыбой была поднята на корабль, и я услышал звон нескольких пиастров, упавших в лодку. В это же время я почувствовал прикосновение какого-то предмета к полям моей шляпы. Я рискнул бросить еще один взгляд, и увидел, что человек с лицом священника концом своей пики, на которую минуту назад он опирался, пытался скинуть мою шляпу, чтобы увидеть мое лицо. В этот же миг индеец со словами благодарности сильно взмахнул веслом и мы быстро отплыли от корабля. Мысль, что наш покупатель был сам Доминго Муньос, о котором много говорили в Картахене, пронзила мой мозг. Я с облегчением понял, что он отказался от намерения увидеть мое лицо, и подумал о моей соломенной шляпе, которая не позволила пирату узнать во мне англичанина, сбежавшего в эти места от забот и неприятностей, и, возможно, спасла мне жизнь».

Репутация бывшего кюре становилась все более и более наводящей ужас и, в конце концов, породила легенду. Говорят, что Доминго Муньос прятал свои сокровища среди скал Сьерра-Колорадо; сюда он привозил пленников, особенно часто французов, ибо по непонятным причинам представители этой национальности заслужили особую привилегию его наибольшей ненависти. Несчастные подвешивались за руки к виселице, стоявшей на вершине скалы, чтобы ее было хорошо видно с моря и чтобы люди, проплывавшие мимо, не упустили ничего из зрелища казни; огонь, разжигаемый под ногами жертв поджаривал их, и их судороги и крики от боли оживляли любовный пыл, немного потухший за годы совместной жизни, ужасных любовников. Говорили также, что рядом с виселицей были сложены холмики из костей, а тропа к ней была выложена черепами; что касается Ванды, то ее можно было увидеть прикованную за лодыжку к столбу, имеющую в качестве одежды только свои роскошные длинные волосы и скачущую, как лошадь на манеже, под кнутом хромого негра — верного Конго, настоящего преданного друга Муньоса еще с тех времен, когда он имел церковный приход в Кито.

Властями была организована экспедиция под командованием негритянского адмирала, самого Падиллы. Он не обнаружил никаких черепов, но на вершине «они нашли потухшие остатки костра, обрывки парусов, куски ящиков, некоторые брошенные инструменты, следы лагеря многочисленного отряда; офицер, командовавший этими поисками, принес длинную цепь, которая была привязана к столбу и заканчивалась открытым кольцом, запирающемся на ключ».

Муньос, имевший и другие базы, ушел в открытое море.

Один путешественник (Магр не приводит его имени) однажды увидел в тумане устрашающий корабль. «Наш курс, — рассказывал путешественник, — лежал на север от острова Куба. Когда я поднялся на палубу, туман уже немного рассеялся: я мог разглядеть всю оснастку корабля. Матросы занялись приготовлениями к бою. Палуба была заставлена всем, что только могло служить нам защитой.

Капитан распределил между матросами все огнестрельное оружие, которое нашлось у пассажиров. Казалось, они не знали, что с ним делать то ли из-за его малого калибра, то ли из-за тонкой работы его рукоятей. Этим крепким мужчинам атлетического сложения, нужно оружие, отвечающее их сильным рукам; они должны плотно держать его всей ладонью и отдавать себе отчет по поводу ран, которые они могут нанести противнику. Топор, длинная абордажная сабля, длинные пики — вот их любимое оружие, потому что они хорошо понимают, что сильный удар топора разрубает череп на две части, что удар кинжалом в грудь делает в ней большую рану, что удар саблей отсекает руку, вспарывает живот и что все эти раны выводят человека из боя.

Наша защита была организована с умом, учитывая наши слабые возможности. Глухой шум, который мы слышали, исходил от приближающегося пиратского корабля и шел со стороны левого борта; именно с этой стороны мы ждали нападения и сюда мы переместили все наши силы. Малуэрн с зажженным факелом стоял около своей батареи и приоткрытого орудийного люка, ожидая только благоприятного момента, чтобы дать залп.

Наши матросы, вооруженные топорами, саблями, пистолетами и длинными баграми, выстроились по обеим его сторонам, готовые убить всех, кто попытаются взобраться на борт или повиснуть на нем. Сзади в укрытии находились вольные стрелки; они должны были вести прицельный огонь только по команде своего человека. Каждый был на своем посту, ожидая команды от капитана выполнять свое задание согласно разработанной системе защиты корабля.

Мы смотрели во все стороны с беспокойством, опасаясь внезапной атаки; но не видя приближения врага, мы уже начали думать, что отделались лишь демонстрацией нашей готовности защищаться и что нам больше ничего не остается, как поблагодарить друг друга за мужество и волю, проявленные каждым в критический момент.

Тем временем, как только рассеялся туман, матрос, отправленный капитаном в качестве наблюдателя на марс грот-мачты, подал нам условный сигнал. Мы не могли еще разглядеть пиратский корабль, но слышали глухой шум весел, проворачивающихся в бортовых уключинах. Вскоре мы заметили размытый в тумане молочный силуэт; это был широкий прямой парус. Капитан приказал, чтобы все легли на палубу лицом вниз, готовые вскочить по первой команде и стрелять в упор по врагу. Во время этого томительного ожидания бретонец бесшумно открыл орудийные люки, просунул в них стволы орудий таким образом, чтобы иметь возможность прицеливаться и поджечь запал. В руке он держал зажженный факел. Капитан, одетый в форменную куртку и с матросской фуражкой на голове, сжимал в руке штурвал руля и управлял кораблем с таким безучастным видом, как будто единственной его мыслью было не сбиться с курса. Он занял данную позицию, чтобы особо тщательно проследить за ходом нашего корабля и обмануть бдительность пиратов, не дав им знать о наших приготовлениях. Вахтенный матрос лежал на палубе около него, готовый немедленно сменить капитана, если близкая опасность вынудит его покинуть показной пост и возглавить наши морские и военные силы».

«Смертельная тишина царила на палубе; каждая грудь вздымалась от бешено колотящегося сердца, которое даже самый бесстрашный человек не в силах сдержать в минуту опасности. Некоторые пытались разглядеть приближающийся парусник сквозь щели в обшивке бортов; другие примеривались к своему оружию, положив палец на спусковой крючок; я еще раз убедился, что мои пистолеты заряжены. Каждый удар весла, к которому мы молча прислушивались, отдавался в нашей груди, как сильный удар кулака. Капитан покинул руль и присоединился к нам.

Чтобы почувствовать удивление, которое мы испытали, увидев после долгого ожидания ужасный пиратский корабль, представший перед нами яркой кометой, нужно представить себе потрясение человека, который, лежа на спине, задыхаясь от кошмара, думая, что перед ним крылатое чудовище, дракон с мерцающей чешуей, свернувшийся на его груди, чувствуя ветер от машущих крыльев дракона и прикосновение его кровавых когтей, вдруг просыпается от ужаса, открывает глаза и видит… муху, жужжащую и летающую над его головой.

Действительно, когда мы увидели хрупкий кораблик пиратов, нам всем стало стыдно лежать на животе на палубе, как приказал капитан; мы сделали движение, чтобы подняться и, опершись локтями о широкий борт палубы, полюбоваться на безобидное судно и приветствовать его. Капитан топнул ногой от ярости и сделал энергичный жест, приказывая нам не двигаться. Признаюсь, мне было трудно понять, какую опасность представлял собой барк, плывший нам навстречу. Он был во всем похож на крепкие барки, которые обычно использовались нашими рыбаками у берегов Британии. Однако при ближайшем рассмотрении его внешний вид являл собой довольно зловещее зрелище: толстые слои смолы покрывали его борта и придавали кораблю мрачный вид, делая его похожим на похоронные дрожки бедняка; его оснастка состояла из двух целиковых мачт; две длинные реи, расположенные крест-накрест, поддерживали паруса разных размеров; палуба корабля занимала носовую часть и составляла три четверти его длины; большие железные наконечники торчали на некотором расстоянии друг от друга на широких бортах палубы; серединная часть барка содержала, по крайней мере так казалось, нагромождение каких-то предметов, покрытых парусиновой тканью; вдоль всей кормы шла широкая скамья-сундук; еще мокрые весла и багры были сложены у левого борта. Мужчина в широкополой соломенной шляпе, под которой едва можно было различить его лицо, держал в руках румпель руля и вел себя, как человек, которому все безразлично: он курил сигару и, опершись на левый локоть, казалось, был очень занят рассматриванием парусов и флюгера на своей мачте. Когда он поднял голову, мне показалось, что он украдкой бросил в нашу сторону испытующий взгляд. Лицо моряка выдавало его хорошее происхождение; правильные черты лица были вытянутыми и типичными для испанца; на нем была надета короткая полосатая куртка; красный пояс, небрежно обернутый вокруг пояса, прекрасным образом подчеркивал его гибкую и стройную талию. Его пристальный и проникающий взгляд был, как у тигра, завораживающего свою добычу; его руки и ноги были ухожены, как и вся его статная фигура. Этот человек абсолютно не был предназначен для грубого морского ремесла. Два матроса с обнаженными торсами, один из которых лежал на передней палубе в позе спящего, а другой занимался развешиванием сетей на борту барка, мне напомнили „приятелей-кочегаров“, известных под названием разжигателей интереса, роль которых долго торговаться и ничего не покупать, чтобы привлечь настоящих любителей».