— Это просто невероятно.

В ответ Кирилл одаривает меня своей фирменной полуулыбкой.

— Ты во всем так хорош? — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.

Он изгибает бровь.

Чувствую, как щеки заливает краска.

— Думаю, тебе придется это выяснить самой, Огонек.

Блин.

Не знаю, как долго еще выдержу этот флирт, прежде чем просто наброшусь на него.

— Я имею в виду, что ты потрясающе готовишь, — спешу добавить.

— Мама учила готовить всех нас, мальчишек. Считала это важным жизненным навыком.

— Она была права. Сколько тебе было, когда она умерла?

На его челюсти дергается мускул.

— Двадцать шесть.

— Мне жаль. Это ужасно — терять родителей.

Он кивает и наполняет наши бокалы вином.

— А тебе было тринадцать, когда убили твоего отца?

В груди тут же сжимается комок вины и застарелой боли.

— Да.

— Это, должно быть, было жестоко.

— Так и было. Яне было всего три, она его толком и не помнит. У меня, по крайней мере, остались воспоминания. Хотя иногда я думаю, что с ними только тяжелее, понимаешь?

— Понимаю.

— Но если бы пришлось выбирать, я бы предпочла помнить и страдать, чем не помнить его вовсе. Мне жаль, что у Яны никогда не будет этих воспоминаний.

Он отпивает вина, глядя на меня поверх бокала.

— Поэтому ты так ее опекаешь?

Вопрос застает меня врасплох.

— Я не считаю, что слишком ее опекаю. Она моя младшая сестра, — отвечаю, понимая, что голос звучит слишком защитно.

Но он задевает за живое. Не хочу сейчас думать о своих запутанных отношениях с семьей. Вообще никогда не хочу.

Его взгляд становится острее.

— Это не критика, Лин. Когда я спросил, почему ты выходишь за меня, одной из причин было то, что тебе не придется беспокоиться о сестре. У меня сложилось впечатление, что ты всегда о ней заботилась, вот и все.

Смотрю в его глубокие карие глаза и поражаюсь тому, как человек, знающий меня всего ничего, понимает меня лучше, чем вся моя семья.

За исключением Тимура.

— Наверное, так и есть. Мама никогда не была нам особенно близка. С нами всегда был отец. А после его смерти она будто сломалась, и Ярослав… — сглатываю. — Думаю, он заменил ей папу, и ту крупицу любви, что у нее осталась, она отдала ему. А мы с Яной большую часть времени были предоставлены сами себе.

Он кивает, его челюсть напрягается.

Интересно, о чем он думает?

— Так что да, наверное, я ее слишком опекаю. Потому что больше некому было ее защитить.

— А кто защищал тебя, Лина?

Хмурюсь.

— Мне не нужна была защита так, как ей. Она была ребенком.

— Тебе было тринадцать. Ты и сама была ребенком.

Его проницательность обезоруживает.

Кажется, он видит меня насквозь.

— Не знаю. Наверное, Тимур, когда был рядом. Мы оба были детьми, но всегда присматривали друг за другом. Его мама — сестра нашего отца, но она никогда особо не участвовала в нашей жизни. Тимур почти жил у нас. Но после смерти папы Ярослав запретил ему приходить. Он его никогда не любил.

Лицо Кирилла мрачнеет.

— Значит, ты потеряла отца и лучшего друга почти одновременно?

— Мы виделись в школе, но да, это было уже не то.

Он склоняет голову набок, не сводя с меня пронзительного взгляда.

— Теперь я понимаю, почему ты стала такой колючей.

Воспоминания о подростковых годах накатывают волной сожаления и одиночества. Я чувствовала себя невидимкой, запертой в доме с матерью и Ярославом. Неудивительно, что в университете я без памяти влюбилась в первого парня, который проявил ко мне хоть каплю доброты.

— Наверное, весело было расти с четырьмя братьями, — говорю, отчаянно желая сменить тему.

Он одаривает меня легкой улыбкой.

— Можно и так сказать. Я бы назвал это управляемым хаосом.

— Ты со всеми близок?

Он кивает.

— Даже с Валентином?

Знаю, что он давно его не видел, и не расспрашиваю подробнее, почему его младший брат ушел.

Тень печали мелькает на его лице, но тут же исчезает.

— Да. Особенно с ним.

— Надеюсь, я когда-нибудь с ним познакомлюсь.

Он кивает, но в глазах снова появляется тихая грусть.

— Уверен, так и будет.

Прислоняюсь к стойке и наблюдаю, как Кирилл убирает со стола. Его сильные руки и широкие плечи напрягаются при каждом движении. Лениво впитываю его образ, уже не пытаясь скрыть своего интереса.

В конце концов, если он собирается разгуливать по дому полуголым, с телом античного бога, пусть будет готов к последствиям. Да и я не слепая. Я вижу, как темнеют его глаза, когда на мне облегающее платье, как его взгляд задерживается на моей груди или ягодицах, когда он думает, что я не смотрю.

Закончив, он подходит ко мне с дьявольски сексуальной ухмылкой.

— Нравится вид, Огонек?

Вздыхаю.

— Да.

Он качает головой и шагает ближе. Еще шаг — и между нами остается лишь мучительное «почти».

— Если ты и дальше будешь так на меня смотреть, Лина, однажды это доведет тебя до беды, — шепчет он.

Его низкий, хриплый голос пробирается под кожу, заставляя все внутри трепетать. Склоняю голову, не отрывая взгляда от его лица.

— А может, именно беда мне и нужна.

Он прикусывает нижнюю губу и со стоном откидывает голову назад. Когда он снова смотрит на меня, его глаза пылают таким огнем, что у меня перехватывает дыхание. Он наклоняется, его губы оказываются в опасной близости от моих.

— Спорю, тебе понадобится нечто большее, чем просто беда, Огонек.

Его рука ложится мне на бедро, пальцы сжимаются, оставляя фантомные синяки. По телу пробегает дрожь предвкушения. Кладу ладонь ему на грудь, чувствуя под пальцами твердые мышцы. Его губы касаются моих, и я всхлипываю от острого, почти болезненного желания.

Он шагает еще ближе, прижимаясь всем телом. Волны жара прокатываются по мне. Его горячее дыхание касается моих губ, обещая поцелуй, которого я так жду. Запускаю пальцы ему в волосы, чувствуя, как он тяжело дышит. Он качает бедрами, и я задыхаюсь, ощутив его твердость.

— Ты чувствуешь, что со мной делаешь? — стонет он мне в губы.

Внезапная вибрация у него на бедре заставляет меня вздрогнуть. С тихим проклятием он опускает взгляд, разрушая магию момента, и вытаскивает из кармана телефон. Он прижимает его к уху, не убирая руки с моего бедра, все еще прижимаясь ко мне своим внушительным возбуждением.

— Что? — рявкает он в трубку.

Слышу приглушенный голос, но не могу разобрать слов.

— Прямо сейчас? — Кирилл тяжело вздыхает. — Готовь самолет.

Он сбрасывает вызов и ругается.

— Мне нужно идти.

— Прямо сейчас?

Он облизывает губы.

— Поверь, я знаю, что это худший момент в истории человечества, но я ждал этого звонка несколько недель. Я…

— Не извиняйся. Это твоя работа.

Отступаю, пытаясь глотнуть воздуха и увеличить дистанцию между нами. Но его хватка на моем бедре усиливается, и он притягивает меня обратно, грудь к груди.

— Нет…

— Что «нет»?

На его лице отражается боль.

— Не отстраняйся.

Меня захлестывают эмоции.

Я не знаю, как с ними справиться. Единственное, в чем я уверена, — мне нужно держаться от него подальше, пока я окончательно не потеряла голову. Чувствую: как только мы переступим эту черту, я влюблюсь в него без памяти, и это падение будет очень болезненным.

— Это ты уходишь, Кирилл.

Его челюсти сжимаются.

Задерживаю дыхание.

«Ну же, поцелуй меня. Скажи, что скоро вернешься». Но он не делает ни того, ни другого. Лишь отступает на шаг.

— Меня не будет несколько дней. Тебе будет здесь нормально одной?

Судорожно вздыхаю.

— Со мной все будет в порядке.

Он кашляет и делает еще один шаг назад. Теперь я больше не чувствую запаха его парфюма и тепла его тела.

— Теперь это и твой дом. Если захочешь пригласить друзей, мое разрешение не нужно, — говорит он, проводя рукой по волосам. — Я, скорее всего, буду вне зоны доступа, так что, если что-то понадобится, Эд всем займется.