— Он был плохим человеком. Он… в общем… у нас все было очень плохо.

— О боже, — ахает она. — В смысле… он что…

— Он был так жесток со мной, — дрожащим голосом говорю я. — Я постоянно ничего не понимала. Мне просто хотелось, чтобы я ему нравилась, но что бы я ни делала, этого всегда было недостаточно хорошо.

— Моя девочка…

— Все было ужасно. Я все время была такой несчастной.

— О боже… Фрея… он ведь тебя не бил, правда? — почти умоляет она.

— Нет, не бил и ничего такого.

— Господи, малышка. Почему ты мне не рассказала?

— Я не хотела, чтобы ты волновалась. И я… мне было так стыдно…

— Да чего тебе вообще было стыдиться?

Я закрываю лицо второй рукой, будто могу спрятаться от этого разговора. Но мне нужно наконец выговориться.

— Он всегда заставлял меня чувствовать, будто во всем виновата я.

— Это совершенно не так, — твердо говорит она. — Ни в чем из того, что он делал, не было твоей вины. Ни в чем.

— Теперь я начинаю это понимать, — почти шепчу я.

— Поэтому вы расстались?

Мне было так стыдно, что это он меня бросил. После всего я даже не смогла сама уйти.

Из меня вырывается еще один всхлип.

— Он бросил меня. Встретил другую.

Мама бормочет что-то, чего я не разбираю, а потом уже отчетливее говорит:

— Что ж… наверное, в итоге это оказалось спасением.

Я зажмуриваюсь и наконец произношу вслух свой самый страшный страх.

— Мам, мне кажется, я бы никогда не ушла. Он мог бы причинять мне боль сколько угодно, а я бы все терпела.

Она шмыгает носом, и я почти вижу, как она расправляет плечи.

— Это неправда.

— Я была так запутана. Я думала, что он меня любит.

— Ты бы не осталась.

— Откуда ты можешь это знать?

— Я растила тебя двадцать семь лет, Фрея. Я тебя знаю. Ты всегда знала, чего хочешь, даже если тебе иногда требуется больше времени, чтобы до этого дойти.

— Но, мам…

— Послушай меня. Ты отказалась возвращаться в девочки-скауты, когда те девчонки стали тебя травить. Ты сама пошла и устроилась в тот сувенирный магазин. И даже когда тебе было страшно, ты переехала через всю страну! Ты всегда знала, какой хочешь видеть свою жизнь. Да, я понимаю, что тут все было иначе, что это было насилие, но ты бы все равно в конце концов поняла.

Я уже слышала это от Оскара и Люси, но почему-то именно от мамы эти слова наконец начинают хоть немного проникать внутрь.

— Мам, если я всегда знала, чего хочу, тогда почему ты всегда пыталась меня остановить? — тихо спрашиваю я.

— Что ты имеешь в виду?

Мне приходится прочистить горло, голос почти пропадает.

— Ты никогда не хотела, чтобы я куда-то уходила. Ты считала, что я ничего не смогу сделать сама.

— Я никогда так не думала. — Она звучит искренне озадаченной.

— Но я именно так это чувствовала.

— Я просто всегда старалась тебя поддерживать. Хотела помочь. — Она произносит это медленно, ту же фразу, которую повторяла всегда, но впервые я задумываюсь: может, сейчас она пытается убедить не меня, а саму себя.

— Ты хотела, чтобы я вечно жила в пристройке.

— Конечно, нет! Но я не хотела тебя подталкивать, если ты не была готова.

После паузы она спрашивает:

— Поэтому ты уехала в Колорадо? Ты хотела сбежать от меня?

— Нет! — тут же возражаю я.

Но в чем-то она права.

— Мне нужен был новый старт. Нужно было немного пространства, чтобы попытаться понять, кто я вообще такая.

— Ты не могла сделать это здесь?

В ее голосе столько боли, что у меня сердце сжимается, но я знаю: я поступила правильно.

— Думаю, нет.

— Господи, Фрея. Я не понимала, что заставляю тебя так себя чувствовать.

— Это не твоя вина.

— Но от этого не становится нормально.

Я прикусываю край ногтя, не зная, что сказать.

— Ты должна знать одно. Даже если я не всегда тебя понимала, я всегда тебя любила, — мягко говорит она.

— Я знаю. И я тебя тоже люблю.

Я никогда в этом не сомневалась. Даже когда ее любовь начинала душить, мама всегда была на моей стороне.

— Обещаю стараться больше слушать тебя. И постараюсь показывать свою любовь так, как нужно тебе.

— Спасибо, мам.

Фрея

Я тереблю пальцами ремешок сумки, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Смотрю на темное дерево входной двери Оскара и делаю несколько глубоких вдохов. Столько всего произошло, а я даже поверить не могу, что до сих пор ни разу не была у него дома.

Сегодня день в магазине тянулся бесконечно, зато у меня было предостаточно времени подумать. Даже если я не всегда доверяю собственному восприятию, мне нужно хотя бы попытаться поверить тому, что вижу своими глазами. Оскар всегда был со мной только добр, и несправедливо по отношению к нам обоим, что я продолжаю ждать от него худшего.

Живот скручивает узлом, и я заставляю себя не сдвигаться с места. Из дома ничего не слышно, но машина Оскара стоит на подъездной дорожке. А вдруг его нет? Наверное, стоило позвонить, прежде чем приезжать, но я просто хотела его увидеть. Я уже почти теряю решимость и собираюсь отступить к машине, когда из дома доносятся шаги.

На несколько секунд все стихает, и я понимаю, что он смотрит в дверной глазок. О боже, а вдруг он не откроет? Вдруг не захочет меня видеть? Горло сжимается, а костяшки пальцев белеют.

Не знаю, что хуже — тишина или звук поворачивающегося замка. Дверь открывается почти мучительно медленно, и за ней стоит он.

Первое, что я замечаю, — его глаза. Вернее, темные круги под ними. Он выглядит совершенно разбитым. Я думала, он был измотан после вызова на лесной пожар, но это ничто по сравнению с тем, как он выглядит сейчас, глядя на меня.

— Фрея?

— Привет, — слабо произношу я.

Я все продумала. Собиралась все ему объяснить. Но теперь, стоя перед ним, не могу найти слов.

Он долго смотрит на меня, будто изучает каждую черточку моего лица, потом выпрямляется и проводит рукой по волосам.

Несколько раз открывает рот, но ничего не говорит, и наконец спрашивает:

— Хочешь войти?

Я киваю, и он пропускает меня внутрь.

Не знаю, каким я представляла его дом, но теперь, увидев его, понимаю: здесь все в точности как Оскар. Входная дверь ведет прямо в гостиную. Большую часть пространства занимает огромный кроличий вольер у дальней стены, а все остальное — массивный кожаный угловой диван перед телевизором. На стенах висят фотографии вперемешку с художественными принтами, словно их собирали годами, и при этом они удивительным образом сочетаются друг с другом. Все здесь настолько в его духе.

— Прости, что вот так заявилась. Знаю, ты хотел подождать до выходных...

— Не извиняйся, — перебивает он. — Я всегда рад тебя видеть.

Я смотрю на него внимательнее: на напряженную позу, на то, как скованно он держится и почти не смотрит мне в глаза.

— Правда? — тихо спрашиваю я. — Что-то не похоже.

Он склоняет голову набок.

— Я просто жду, когда пойму, зачем ты пришла.

Я опускаю глаза на туфли, ненавидя эту неуверенность в его голосе.

— Ты пришла сказать, что между нами все кончено? — спрашивает он с таким отчаянием, что у меня внутри что-то надламывается.

— Я не хочу, чтобы все кончилось, — шепчу я.

— Но?

Я судорожно вдыхаю.

— Но что, если я не смогу? Я не знаю, смогу ли быть такой, какой ты хочешь меня видеть.

Он двумя широкими шагами оказывается рядом и берет мое лицо в ладони.

— Мне не нужно, чтобы ты была какой-то. Мне нужна ты. Прости за то, что я сказал в баре. Клянусь, я не пытался тебя к чему-то принудить. Просто ляпнул глупость сгоряча.

Он впивается в меня взглядом, и в его глазах мольба.

— Ты должна мне поверить. Я просто ошибся.

— Верю. Правда, верю, — я хватаюсь за его запястья. — Прости, что запаниковала.