Я резко поворачиваюсь к нему всем корпусом.

О чем он вообще говорит?

— Я не понимаю.

— Он это заслужил.

— Ты ударил его из-за меня?

Оскар пожимает плечами.

— Меня чуть из школы не выгнали. Его мать требовала, чтобы меня исключили, а моя пригрозила обратиться в школьный совет.

— Ты серьезно?

— Я же сказал, он заслужил.

Его взгляд прожигает меня насквозь. В нем столько тяжести, столько чего-то непонятного, что я не могу это расшифровать. Я моргаю, а Оскар прочищает горло.

— Никто не заслуживает, чтобы какой-то ублюдок превращал его жизнь в ад.

Так вот почему мама Джейми перевела его в другую школу?

Из-за Оскара?

— Тебе стоит это съесть, — меняет он тему, кивая на выпечку, которую я так и держу в воздухе.

Я машинально откусываю кусочек, но взгляда от него отвести не могу. Пока жую, впервые по-настоящему замечаю, во что он одет. Светло-голубая рубашка на пуговицах заправлена в коричневые брюки. На ногах все те же рабочие ботинки, без которых я его еще ни разу не видела, но волосы аккуратно зачесаны назад, и, кажется, на волосах есть гель?

— Ты нарядился? — выпаливаю я.

— В смысле?

— Ну, ты просто… то есть обычно ты выглядишь не так… — Я замолкаю, осознав, насколько грубо это звучит.

— Как?

— Ты просто очень хорошо выглядишь? — произношу это как вопрос, стискивая бумажный пакет так, что еще немного — и порву.

Он фыркает.

— А обычно я как выгляжу?

— Обычно ты более…

— Как неряха?

— Нет! — Черт. Я уже готова открыть дверь и выпрыгнуть из машины на ходу. — Нет, ты всегда отлично выглядишь! Я просто имею в виду… ты всегда… ар-р-р!

Я закрываю лицо ладонью и смеюсь от бессилия. Когда выглядываю между пальцев, вижу, что Оскар широко улыбается.

Черт, какой же он красивый, когда улыбается.

— Я понял, что ты хотела сказать, милая. Я просто тебя дразню.

Я резко поворачиваюсь к нему и замечаю, как сильно он сжал челюсть.

Он это случайно сказал?

— И ты права, — продолжает он. — Я немного приоделся.

— Зачем? — Я хмурюсь. — Там ведь все довольно неформально.

— Не хотел тебя подводить. Ты всегда такая…

— Слишком нарядная? — подсказываю я.

Не первый раз это слышу, но я обожаю свой гардероб. Наконец-то могу носить то, что хочу, не выслушивая чужого мнения, и вовсю этим пользуюсь.

— Не это, — твердо говорит он. — Ты всегда такая собранная. Ухоженная. Я не хотел стоять рядом с тобой так, будто только что приперся после двадцатичетырехчасовой смены.

— О. Это…

— Я представляю твой бизнес. Меньшее, что могу сделать, — заправить чертову рубашку.

— О.

Я опускаю взгляд на свои руки, а его слова продолжают звучать в голове.

— Спасибо. Это очень заботливо.

Оскар лишь пожимает плечами, будто благодарить его не за что.

Вроде такая мелочь — он просто надел одежду получше, потому что сегодня работает вместе со мной, — а у меня словно камень ложится на грудь. Наверное, я просто не привыкла, что люди воспринимают меня всерьез. Дома все всегда относились к моей работе как к хобби, будто не верили, что я способна построить что-то настоящее.

А Оскар ни разу во мне не усомнился.

— Хотя, наверное, это все равно неважно, — говорит он. — Когда ты в таком платье, на меня никто смотреть не будет.

Я опускаю глаза на свой наряд: чайное платье василькового цвета с белым воротничком. Я еще думала надеть под него подходящий подъюбник, но решила, что он может мешать во время работы.

— Оно не слишком нарядное? — спрашиваю я, снова начиная нервничать.

— Совсем не слишком.

— Точно? — Я смотрю на платье уже другими глазами.

— Ты выглядишь прекрасно, Фрея.

Оскар

Дно контейнера с едой обжигает ладонь, пока я пробираюсь обратно через зал. Уже почти два часа, а Фрея за весь день ни разу толком не остановилась. С самого приезда мы носились без передышки: сначала все расставляли, потом разбирались с потоком покупателей, хлынувших в двери. Не постесняюсь признать: я серьезно недооценил вязальщиц, потому что сегодня они настроены по-боевому.

Фрея просто невероятная. Такая сияющая, открытая, здесь она явно в своей стихии. Я, черт побери, горжусь ею, но прошло уже шесть часов, и ей нужно отдохнуть. Мне трижды пришлось спросить, чего она хочет на обед, и даже тогда я получил лишь невнятное «мне все равно». Решил, что сэндвич с жареным сыром — довольно безопасный вариант. Если макароны с сыром — ее любимая еда, то это практически одно и то же, верно? Молочка и углеводы?

Улыбка, которой она встречает меня, едва не сбивает с ног. Такой улыбки я еще не видел. Были другие: вежливая — когда ей кажется, что улыбнуться положено; застенчивая — когда она счастлива, но не хочет этого показывать. Но такой не было никогда. Она вся будто светится. Волосы идеальными волнами рассыпаются по плечам, и я невольно ускоряю шаг. Эти волосы. Клянусь, раньше они мне даже снились.

Она разговаривает с двумя молодыми женщинами, и у каждой в руках огромный пакет, уже битком набитый пряжей. Все трое смеются над чем-то, и мне до чертиков хочется услышать над чем, пока Фрея показывает им какую-то навороченную полосатую пряжу, которую я развесил на перфорированной панели у задней стены.

Вообще не уверен, много ли от меня сегодня пользы. Я ни черта не понимаю в том, что она продает, поэтому особо поговорить с посетителями не могу. Просто слежу, чтобы товар на стендах не заканчивался, и периодически уговариваю Фрею сделать хоть глоток воды, пока она порхает туда-сюда.

Я подхожу к стенду как раз в тот момент, когда обе девушки уходят, купив по паре мотков.

— Сэндвич с жареным сыром и… — Я с театральным жестом лезу в карман. — Лучший напиток из торгового автомата во всем Денвере.

Она улыбается, но взгляд мечется по стенду.

— Огромное спасибо. Я сейчас, буквально через секундочку.

— Тут никого нет. Тебе надо поесть. Сядь и отдохни.

— Со мной все будет нормально.

— Тут тебе не победить, милая.

Я беру ее за плечи, разворачиваю и наклоняюсь, чтобы развязать фартук у нее на талии, в карманы которого она весь день складывала сдачу.

— Пятнадцать минут. Если я облажаюсь, ты будешь прямо за перегородкой.

Я снимаю с нее фартук и завязываю на себе, чуть выше ремня. Про «милую» она ничего не говорит. В машине это вырвалось случайно, но теперь уже все равно.

— Тебе необязательно это надевать, — говорит Фрея, развернувшись ко мне.

Она всегда так. Ведет себя так, будто все, что я для нее делаю, — какая-то невероятная жертва с моей стороны. И от этого мне хочется делать для нее еще больше. Столько, чтобы однажды она вообще перестала это замечать.

— Что? — Я вскидываю бровь. — Думаешь, мне не идет?

Она закатывает глаза и ничего не отвечает, только берет контейнер с едой и неохотно уходит за перегородку.

Я весь день с ней шучу, но сейчас мне действительно хочется все сделать как надо. Я тут, если честно, немного не в своей тарелке, а это бизнес Фреи. Я не могу сделать ничего, что выставит ее в плохом свете.

В итоге это почти не имеет значения. Покупателям, которые подходят, особо ничего не нужно, а когда одна девушка спрашивает, сколько пряжи я посоветовал бы взять на свитер, Фрея высовывает голову из-за перегородки, все еще держа в руке сэндвич, и бодро выдает ответ, в котором я едва понимаю хоть слово.

После этого она довольно быстро возвращается. Не уверен, что этого времени хватило хотя бы на подобие нормального обеденного перерыва, но спорить, похоже, бесполезно. У нее появился тот самый взгляд, который я уже успел связать с ее «рабочим режимом»: абсолютная сосредоточенность, четкое понимание, что и зачем она делает.

Мне совершенно точно не стоит об этом думать, но это чертовски сексуально.

Вся эта поездка будто влепила мне пощечину.