Мы целуемся так долго, медленно и тягуче, пока мои движения не начинают сбиваться и я не теряю ритм.

Оскара это ничуть не останавливает.

Он берет все на себя, направляет меня, пока наши языки переплетаются.

Это похоже на музыку — то, как мы двигаемся вместе.

Я никогда не знала, что с другим человеком может быть так. Мне всегда было слишком страшно даже пытаться.

Но рядом с Оскаром я не чувствую такого страха.

Мои пальцы пробираются в его волосы, и он стонет, когда я слегка тяну за пряди.

От этого звука у меня переворачивается все внутри, и я повторяю движение, вырывая из него еще один сдавленный стон.

Он целует меня сильнее, будто пытается отыграться, и я бы рассмеялась, если бы рот не был занят кое-чем другим.

Его руки скользят по моему телу вверх и вниз, пока не добираются до бедер.

Оскар отстраняется.

— Нормально, что я тебя так трогаю? — спрашивает он, легко касаясь носом моего.

Я киваю так резко, что едва не бьюсь с ним лбами.

Оскар громко смеется, но все, что он собирался сказать, теряется в поцелуе, которым я тут же накрываю его губы.

Его ладони раз, другой проходят по моим ребрам, а потом пальцы пробираются под футболку и касаются голой кожи.

По всему телу мгновенно разбегаются мурашки.

— Так можно? — снова спрашивает он.

Оскар меняет положение, берет меня за бедра и тянет ниже по кровати.

Я киваю.

Он следует за мной, нависая сверху.

Я поворачиваю голову и провожу пальцем по сильному предплечью, упирающемуся в матрас рядом с моей головой и словно заключающему меня в его объятия.

Он наклоняется и оставляет едва ощутимые поцелуи вдоль моей челюсти. Я поворачиваю лицо за ним, пока он снова не находит мои губы.

Поцелуй дурманящий, глубокий. Каждое движение будто крадет у меня дыхание.

Его ладонь пробирается под футболку и ложится мне на живот.

И это ощущается не как требование.

Скорее как поддержка.

Как что-то, что помогает удержаться здесь.

Я провожу руками по его широким плечам и снова тяну за волосы — так, как ему, кажется, особенно нравится.

Получаю в ответ именно то низкое рычание, которого хотела, и тяну чуть сильнее, мягко царапая ногтями у основания затылка.

Оскар с хриплым выдохом отрывается от моих губ и приникает к шее, целуя и облизывая чувствительную кожу.

Его руки тоже меняют положение: одна находит мою талию, другая скользит под плечи, заключая меня в крепкие, почти собственнические объятия.

В животе будто взрывается целая стая бабочек, когда я смотрю на него — на этого мужчину, который выглядит так, словно твердо намерен получить желаемое.

Я стискиваю ткань его футболки на спине, пытаясь за что-нибудь удержаться, потому что от всех этих ощущений кружится голова.

Он не останавливается, шепчет похвалу мне в плечо, в шею, в ложбинку под ухом.

Из-за его щетины я почти физически чувствую каждое слово, когда он говорит, какая я красивая.

Как сильно он этого хочет.

Как много думал обо мне, пока был в отъезде.

На секунду мы отстраняемся друг от друга, и я пытаюсь собрать мысли, но по краям сознания уже начинает подкрадываться тревога.

Это слишком много.

Или нет?

Мне хорошо.

Мне нравится.

Кажется, нравится.

Просто я немного перегружена.

Я резко втягиваю воздух, и Оскар одобрительно рычит, не понимая, что этот вдох значит на самом деле.

Я пытаюсь заземлиться.

Остаться здесь, в этой комнате, в этом мгновении.

Не провалиться туда, куда не хочу возвращаться.

Но это сложно, когда кажется, будто мое сознание вот-вот провалится сквозь кровать.

Я правда этого хочу? Или просто нервничаю? Но ведь все нервничают, разве нет? Особенно с новым человеком?

Я сильнее стискиваю его футболку, пытаясь хоть за что-то ухватиться в этом хаосе собственных чувств. Наверное, Оскар решает, что я хочу, чтобы он ее снял, потому что на секунду приподнимается, одним движением стягивает футболку через голову, бросает ее куда-то в угол и тут же снова наклоняется ко мне.

Он держит меня крепче, чем раньше?

Кажется, да, хотя, может, мне просто мерещится, что его объятия стали теснее. Я пытаюсь немного сдвинуться, но двигаться почти невозможно, и все, чего мне удается добиться, — прижаться бедрами к нему. Оскар тут же с энтузиазмом отвечает таким же движением.

И вдруг все становится до тошноты знакомым.

Меня почти уже нет здесь.

Я где-то в другом месте.

С другим человеком.

Дышать становится все тяжелее.

Мне это не нравится.

Мне страшно.

Я хочу, чтобы это прекратилось.

Я пытаюсь открыть рот и сказать ему, но слова не складываются. Мысли несутся слишком быстро, и все, на что меня хватает, — упереться ладонями ему в грудь, собираясь оттолкнуть.

Наконец из горла вырывается какой-то звук — отчаянный, хриплый, — и Оскар мгновенно вскидывает голову.

Глаза у него становятся огромными, когда он видит мое испуганное лицо. Я не знаю, как сейчас выгляжу, но, судя по его выражению, ничего хорошего.

— Фрея? — спрашивает он, приподнимаясь на руках.

Без его веса становится немного легче дышать.

Я толкаю его сильнее, и он сразу отстраняется, садясь на пятки.

Как только он перестает нависать надо мной, я тут же выбираюсь из-под него и торопливо отползаю вверх по кровати.

Я не понимаю, что он говорит.

Почти ничего не слышу из-за гула в ушах, пока сжимаюсь у изголовья кровати.

Оскар

Черт.

Черт, черт, черт.

Что сейчас произошло? Что я сделал?

Только что она извивалась подо мной, а теперь свернулась клубком и смотрит на меня так, будто я в любую секунду могу на нее наброситься.

— Эй, эй, все хорошо. Ты в порядке, — успокаиваю я ее, с трудом скрывая отчаяние в голосе. Поднимаю руки, как будто приближаюсь к загнанному в угол зверьку. — Фрея, все хорошо. Просто сделай для меня несколько глубоких вдохов, ладно?

От одного ее вида сердце разрывается. Она зажмуривается и прячет лицо в коленях. Будто кулак пробивает мне грудь насквозь. Я торопливо ищу свою футболку, решив, что мой голый торс сейчас вряд ли помогает.

— Фрей, — умоляю я. — Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь. Скажи, что мне делать, как тебе помочь. Я просто хочу помочь.

Из нее вырывается сдавленный всхлип, и меня это убивает. Это я сделал. Это из-за меня ей так страшно. Не знаю как, не знаю, где ошибся, какие сигналы пропустил, но в какой-то момент так увлекся, что теперь она дрожит у изголовья кровати и отказывается на меня смотреть.

— Фрея, пожалуйста. Прости меня. Господи, прости. Я уйду, клянусь. Просто скажи, что ты в порядке, и я уйду, дам тебе побыть одной. — Черт, да я вообще больше никогда с ней не заговорю, если она этого захочет. — Я не хочу оставлять тебя одну в таком состоянии, но только скажи и меня здесь не будет.

Я тараторю, слова сливаются друг с другом от паники. Я понятия не имею, что делать. Как все исправить.

Наконец она поднимает голову и смотрит на меня покрасневшими глазами. И в этот момент я понимаю: я бы вырвал собственное сердце и отдал ей, бросил бы к ее ногам, выложил все, что у меня внутри, — лишь бы стереть с ее лица это затравленное выражение.

— Прости, — шепчет она.

Какого черта?

— Что? — переспрашиваю я. — Фрея… малышка, нет. Тебе не за что извиняться.

Я подвигаюсь к ней на пару сантиметров и чувствую, как внутри что-то самую малость отпускает, когда она не отстраняется.

— Это мне нужно извиняться. И я правда прошу прощения.

— Нет, ты… — Она запинается. — Ты ничего не сделал. Это я все испортила.

— Господи, Фрей. — Я тяжело выдыхаю. — Ты ничего не испортила. Если ты этого не хочешь, значит, и я не хочу.

— Но ты же…

— Да, только потому, что думал, будто ты тоже этого хочешь.

Я осторожно отвоевываю еще несколько сантиметров, медленно приближаясь.