— Да.

Слово вырывается так тихо, что я сама едва его слышу.

Оскар вытягивает ногу и легко касается носком моего ботинка. Я поднимаю глаза и встречаю его вопросительный взгляд.

— О чем думаешь? — спрашивает он.

Я всматриваюсь в него, все еще пытаясь понять, что он делает.

— Ты хороший.

— Ты говоришь это так, будто это что-то плохое.

— Я просто пытаюсь разобраться.

Заткнись, Фрея. Он решит, что ты совсем поехавшая.

Мне не нравится, как он на меня смотрит. Будто видит слишком много.

— Ты не привыкла, что люди хорошо к тебе относятся?

В груди меня словно пронзает стрела.

Кто вообще говорит такие вещи?

И откуда он знает?

Я прочищаю горло, отчаянно желая уйти от этой темы.

— Ты все еще не против вести машину? — спрашиваю я.

Он на мгновение замолкает, продолжая смотреть на меня, а потом решает не давить.

— Конечно. Хочешь, я заеду в магазин в пятницу и помогу все погрузить?

— Эм, нет. Все у меня дома.

Я рассчитывала ехать одна, поэтому большую часть подготовки делала в квартире.

— Тогда увидимся в субботу.

Фрея

Я успеваю открыть входную дверь только наполовину, когда мне в руку суют стаканчик навынос.

— Все здесь? — ворчит Оскар, проходя мимо меня.

Я едва не смеюсь. Шесть утра, а он похож на сердитого медведя, которого вытащили из берлоги. Он несколько секунд оглядывает мою квартиру, и я уже готова смутиться из-за беспорядка, но он, кажется, вообще его не замечает. Зато сразу видит сложенные друг на друга контейнеры с пряжей и свернутые стойки для выкладки и без единого слова принимается за дело: подхватывает сразу два контейнера и уносит их вниз, к своему пикапу.

Я отпиваю немного из стаканчика.

Идеально. Именно то, что я заказываю у Бекки.

Ну конечно.

Вернувшись к двери, он на меня даже не смотрит. А вот я смотрю на него. На то, как ткань рубашки натягивается на плечах. Когда он берется за следующую коробку, мне приходится отвернуться — от вида выступающих вен на его предплечьях язык будто становится тяжелым во рту.

Я заставляю себя очнуться от этого странного транса и помогаю Оскару загрузить все в машину. Он почти не разговаривает: на каждый мой вопрос отвечает либо ворчанием, либо одним словом, и в конце концов я сдаюсь. Оскар широко зевает, а потом кивает в сторону моей двери.

— Иди забери свои вещи. Я подожду здесь.

Когда я возвращаюсь к пикапу с сумочкой и стаканчиком в руках, Оскар обходит машину, открывает пассажирскую дверь и жестом предлагает мне садиться. Я устраиваюсь на сиденье, а он вдруг наклоняется, собирает ткань моей юбки, свисающую наружу, аккуратно расправляет и заправляет внутрь, чтобы она не испачкалась и не застряла в двери.

Я смотрю строго перед собой, выпрямившись как палка. Сердце грохочет в ушах, и я не понимаю, чего хочу больше: отпрянуть или умолять его обхватить теплой ладонью мою икру и сжать.

Кончики его пальцев скользят по моей щиколотке, и я сдерживаю вздох. От легкого прикосновения по ноге разбегаются крошечные ледяные искры, и мне приходится сжать пальцы, чтобы не растереть это место.

Иногда это так сбивает с толку: отчаянно жаждать прикосновений и одновременно не выносить некоторые из них. Мне до боли нужны эти точки соприкосновения с другим человеком, но только если все происходит так, как нужно мне. Так, чтобы не было больно.

Оскар захлопывает дверь и обходит капот. Садится за руль, одаривает меня легкой улыбкой и заводит двигатель.

— Адрес у тебя есть?

Я киваю и достаю из сумочки клочок бумаги.

— Держи. — Он протягивает мне телефон. — Код — 9506.

Я разблокирую его, удивленная тем, как легко он дает мне полный доступ. Телефон Аарона всегда был под строжайшим запретом. Однажды я ответила на звонок, пока он был в душе, и после этого он не разговаривал со мной три дня.

Я глубоко вдыхаю и открываю навигатор. Забиваю адрес, ставлю телефон в держатель на приборной панели, и мы устраиваемся поудобнее, пока Оскар выезжает с парковки.

Первые полчаса мы почти не разговариваем. Я прислоняюсь головой к холодному стеклу и смотрю, как за окном проплывает пейзаж, пока мы выбираемся из города и выезжаем на шоссе. Оскар спрашивает, какой будет ярмарка, и я рассказываю ему, как планирую оформить стенд.

Я не могу отвести глаз от гор. Знаю, звучит банально, но рядом с ними трудно не почувствовать, что все проблемы, которые у меня когда-либо были, вдруг становятся ничтожными на фоне этой громадины. Все годы, что мы жили в Коннектикуте, я постоянно искала в интернете фотографии Скалистых гор, часами рассматривала все, что только могла найти, пытаясь снова почувствовать то же, что ощущала в детстве.

Пытаясь почувствовать себя дома.

— Можешь поспать, если хочешь, — бормочет Оскар. — Нам еще ехать и ехать.

— Я не устала.

Я даже выпрямляюсь в кресле, словно пытаюсь это доказать.

Он заводит руку за спинку сиденья и начинает что-то искать, продолжая второй рукой держать руль. Я поворачиваюсь, чтобы помочь, но вскоре он сам находит нужное. Его рука появляется между сиденьями, и мне на колени падает бумажный пакет.

— Тут завтрак, если хочешь.

— Правда?

Я раскрываю пакет и нахожу внутри шесть разных видов выпечки, каждый завернут в бумагу.

— Я не знал, что тебе захочется, поэтому взял разного.

Я внимательнее изучаю содержимое.

— А ты какой будешь? — протягиваю ему пакет, предлагая выбрать первым, но он отмахивается.

— Мне подойдет то, что останется после тебя.

По спине скользит тревога. Инстинкты тут же шепчут, что наверняка здесь какой-то подвох.

— Ты уверен?

— Конечно. — Он хмурится и быстро косится на меня.

Я медлю, ожидая, что он добавит что-нибудь еще.

Но он молчит.

Я достаю миндальный круассан и начинаю разворачивать его. Оскар снова смотрит в мою сторону, и мне кажется, что его взгляд задерживается на полсекунды дольше, чем нужно, потому что я сама не замечаю, как протягиваю круассан ему.

— Ты хотел этот?

Он усмехается.

— Просто ешь круассан, Фрея.

Лицо вспыхивает жаром, и я молча начинаю жевать. Оскар роется в пакете, находит что-то подходящее и съедает это буквально за четыре секунды. Видимо, пожарные привыкают есть быстро.

Через несколько минут молчания я все-таки решаюсь:

— Слушай, можно кое-что спросить?

Я думала, что смогу просто забыть об этом, но мозг снова и снова цепляется за одну и ту же мысль, и мне нужно знать.

— Что угодно, — легко отвечает он.

Я глубоко вдыхаю.

— Что твоя мама имела в виду, когда говорила про Джейми Райли?

В ее голосе, когда она упоминала его, была настоящая ненависть. И я прекрасно понимаю почему. Где-то в середине пятого класса я попала к нему на прицел, и после этого он не отставал от меня ни на день. Обзывался, прятал мои вещи. А когда понял, что я начинаю паниковать, если кто-то трогает мою еду, стал специально лезть к ней при любой возможности. Мама много раз ходила в школу, но все прекратилось только когда нам было по двенадцать и он перевелся в другую школу. Я так и не узнала почему.

Оскар морщится, а я переплетаю пальцы на коленях.

— Не собираешься забыть об этом, да?

— Ты его знал?

Его челюсть напрягается.

— Видел иногда.

— А когда ты сказал, что вы с ним сцепились…

— Ничего особенного.

На краю сознания вспыхивает смутное воспоминание, словно тень на периферии зрения.

— Разве его не ударил какой-то мальчишка? Прямо перед тем, как он ушел из школы?

— Эм, да. — Уголок его рта дергается в виноватой улыбке.

— Это был ты?

— Не самый мой славный момент.

— Зачем ты это сделал?

— Ты не помнишь? — Он хмурится и быстро смотрит на меня.

— Что именно?

— Он кинул тебе грязь в волосы. — Оскар почти рычит, глаза темнеют.