Все движения быстрые, резкие. Она явно на взводе.

Во рту пересыхает.

Фрея стоит прямо передо мной впервые за столько лет и, судя по всему, понятия не имеет, кто я такой. Это выбивает меня из колеи настолько, что в голову не приходит ни одной нормальной фразы.

— Я думал, по средам вы открываетесь в полдень? — наконец выдавливаю я.

Она поднимает на меня широко распахнутые глаза, открывает рот, закрывает, пытаясь сформулировать ответ. Я вопросительно смотрю на нее. Ее взгляд едва скользит по моему лицу и тут же опускается.

Не понимаю, почему меня это так бесит. Почему мне до отчаяния хочется хоть какого-то знака, что она не считает меня просто случайным мужиком с улицы.

— Так и есть, — тихо отвечает она.

Голос у нее мягкий. Теплый, только по краям будто потрепанный усталостью.

— Но не сегодня?

Я не собирался говорить настолько язвительно, но из-за этой долбаной головной боли почти не могу соображать. Особенно когда ее легкий жасминовый запах заполняет все вокруг.

— Кто-то занял мое место, — рассеянно бормочет она.

Я хмурюсь, не понимая.

— То, у Бекки. — Она кивает мне за плечо.

Я прослеживаю за ее взглядом через огромные витринные окна. На другой стороне улицы стоит закусочная Бекки, а на том самом месте сейчас припаркован мой пикап.

— Это общественная парковка.

— По средам я ставлю машину там.

Она произносит это так, будто дальше я должен сам все понять. Я складываю руки на груди и прикусываю щеку изнутри, ожидая продолжения.

— По утрам мне нужно быть в библиотеке, поэтому потом я всегда паркуюсь там. Сегодня свободного места не нашлось, пришлось ехать домой и возвращаться пешком. Поэтому я опоздала.

— Ясно.

— И я прошу прощения, — добавляет она. — За опоздание, в смысле.

Я наконец позволяю себе как следует ее рассмотреть.

Черт, ну и лицо.

Большие ореховые глаза, высокие скулы, полные губы, покрытые блестящей красной помадой. Она уже совсем не та маленькая девочка, за которой я когда-то наблюдал с другого конца школьного двора.

Но россыпь веснушек на носу не изменилась ни капли.

— Ничего страшного, — бурчу я, чувствуя, как тянет в груди.

Отворачиваюсь и начинаю рассматривать аккуратно расставленные мотки на полках. Медленно иду вдоль дальней стены, проверяя каждый, чтобы убедиться, что он соответствует маминым строжайшим требованиям.

Неужели Фрея правда вообще не понимает, кто я?

Да, я вырос. И стал куда шире в плечах, чем кто-либо мог ожидать от того тощего пацана, которым я был. Но не настолько же я изменился, чтобы меня вообще нельзя было узнать?

А может, просто события пятнадцатилетней давности для нее значили куда меньше, чем для меня.

Я прижимаю кулак к грудине и растираю ее, пытаясь ослабить напряжение.

Меня тогда чуть из школы не выгнали — после того как я выбил Джейми Райли передний зуб за то, что он швырнул грязь Фрее в волосы.

А она даже понятия об этом не имеет.

К тому моменту, когда я наконец нахожу то, что искал, стук в голове уже больше напоминает отбойный молоток. По крайней мере, это должна быть именно та пряжа. Я быстро беру три мотка, потом добавляю четвертый, сообразив, что мама наверняка специально попросила слишком мало, чтобы потом отправить меня сюда еще раз, и поворачиваюсь к кассе.

И тут со всего размаху врезаюсь бедром в угол большого деревянного стола. По ноге простреливает острая боль, я сдавленно рычу, а стол от удара сдвигается по полу на пару сантиметров.

— Долбаный ад! — шиплю я, уже понимая, какой огромный синяк будет завтра. Господи, больнее, чем в тот раз, когда ребята разворачивались с лестницей и заехали мне ею по затылку.

Я наклоняюсь за выроненным мотком, но рядом со мной на деревянный пол падает еще один.

Потом еще.

И еще.

Я оглядываюсь через плечо и вижу, как аккуратно сложенная радужная пирамида из пряжи начинает заваливаться набок.

Мотки один за другим скатываются со стола и разлетаются по всему магазину, пока от идеальной выкладки не остается один сплошной хаос.

Я выпрямляюсь, впиваюсь кулаком в бедро в надежде, что боль хоть немного отпустит, и встречаюсь взглядом с Фреей. Она застыла, широко распахнув глаза, и в немом ужасе смотрит, как рушится ее витрина.

Несколько долгих секунд мы просто пялимся друг на друга, а потом она наконец приходит в себя и вылетает из-за стойки.

— Господи, вы в порядке?

Я несколько раз моргаю, стараясь не сорваться.

— Нормально, — бурчу я.

— Может, вам лед принести или что-нибудь? — Она мечется посреди магазина, оглядываясь по сторонам так, будто решение сейчас само выскочит из-за ближайшего стеллажа.

— Нет, черт, — вырывается у меня, когда я делаю шаг и чувствую, будто мне в ногу всадили нож. — Из чего вообще эта хрень сделана?

— Кажется, это антиквариат, — тихо отвечает Фрея.

— Да уж, заметно.

Я слишком вымотан и мне слишком больно, чтобы сдерживать раздражение.

— Не стоило ставить его так близко к полкам.

— Что? — растерянно переспрашивает она.

— Неважно.

Я раздраженно выдыхаю, собираю покупки и, прихрамывая, направляюсь к кассе.

— Нет, скажите, — настаивает она и идет следом, пока не проскальзывает мимо меня за стойку.

Теперь мы смотрим друг на друга через кассу.

— Да ничего, — почти рычу я.

— Если с магазином что-то не так, я хочу знать.

Она выпрямляется, но я замечаю, как белеют костяшки ее пальцев, стиснувших спинку стула. Как напрягается челюсть, будто она заранее готовится к удару.

Я сдаюсь и стараюсь говорить ровно.

— Я просто хочу сказать, что не может быть, чтобы я первый, кто врезался в этот стол.

— Первый.

— А дети сюда не заходят? Тут же до судебного иска один шаг, — огрызаюсь я.

И ненавижу себя за это в ту же секунду, как слова слетают с языка.

Я просто чертовски устал. В таком состоянии меня вообще нельзя подпускать к людям.

Но от этого мне вообще не легче видеть выражение ее лица.

Она не злится, хотя имела бы полное право.

Нет, она выглядит смирившейся.

Будто все это время ждала, что однажды кто-нибудь ворвется сюда и начнет по пунктам перечислять все, что она делает неправильно.

Я замечаю влагу на ее нижних ресницах и хочу сам себе врезать.

— Фрей…

— Вы нашли то, что искали? — перебивает она, не дав мне договорить.

Она расправляет плечи, губы сжаты в жесткую линию.

— Да. — Я вздыхаю и протягиваю ей пряжу. — Слушай, я…

— Двадцать восемь сорок, — снова перебивает она. — Пакет нужен?

Голос у нее дрожит, и меня от этого просто убивает.

Первый раз за тринадцать лет мы оказываемся в одной комнате, и я умудряюсь настолько все испортить.

Она не дожидается ответа и уже складывает мотки в бумажный пакет.

— Фрея.

— Хорошего дня, — сухо произносит она, не поднимая глаз, проводит мою карту и протягивает ее обратно.

— Хочешь, я… — Я замолкаю, показывая рукой на разгром.

— Нет, спасибо.

Я тяжело вздыхаю и один раз киваю, прежде чем повернуться к выходу.

Оставлять людей в покое я умею.

Здесь я уже достаточно натворил. Двенадцатилетний я сейчас бы меня стыдился.

Я только что довел Фрею Малкольм до слез.

Фрея

Я держусь ровно до тех пор, пока дверь за ним не закрывается, а потом из глаз начинают течь слезы. Да что с ним вообще не так?

Я перешагиваю через разноцветные мотки, словно через мины, добираюсь до двери, переворачиваю табличку и запираю замок, пока ему вдруг не пришло в голову вернуться. Мне в жизни и без того хватило мужиков-мудаков. Еще один мне точно не нужен.

Не понимаю, почему для тебя все всегда так сложно.

Голос Аарона звучит в голове так ясно, словно он стоит рядом.

Я крепко зажмуриваюсь, не позволяя мыслям провалиться туда, куда они так и норовят. Только не сейчас, когда между мной и той жизнью полстраны и я наконец-то собираю себя заново.