Предупреждения о содержании

Хотя «Если сомневаешься» – это любовный роман со счастливым финалом, в нем затрагиваются темы, которые могут оказаться болезненными для некоторых читателей.

Пожалуйста, учитывайте это перед чтением.

В книге присутствуют:

эйблистские высказывания;

упоминания эмоционального насилия в прошлом;

обсуждение пережитого в прошлом сексуального опыта с принуждением;

темы горя и смерти родителей;

газлайтинг и манипуляции со стороны бывшего партнера;

смерть второстепенного персонажа;

подробно описанные панические атаки.

Фрея

— Милая, да брось ты уже. — Голос раздается слева, и почти одновременно костяшка пальца постукивает по стеклу моей машины.

Я выдавливаю улыбку. Мне даже не нужно поворачивать голову, чтобы понять, кто там.

— Я справлюсь!

Я знаю, она хочет как лучше, но этот стук будто отдается прямо внутри черепа и заставляет меня стискивать зубы. Может, если я достаточно долго буду ее игнорировать, Бекка вернется в закусочную и перестанет быть свидетельницей моего позора.

Или, не знаю, под машиной разверзнется земля и поглотит ее целиком.

Меня устроит любой вариант.

— Ох, Фрея. — Я практически слышу жалостливую улыбку в ее голосе. — Ты туда ни за что не влезешь.

Ну могла бы оставить мне хоть крохотную надежду. Не обязательно было вот так сразу топтать мои мечты.

Я шумно выдыхаю сквозь зубы, изо всех сил удерживая улыбку и принципиально не глядя на нее. Знаю, это невежливо, но иначе я сейчас просто не могу. Если перестану мертвой хваткой цепляться за руль и отведу взгляд от бампера «Хонды Аккорд», припаркованной всего в нескольких сантиметрах впереди, я сломаюсь.

— Все отлично! — В мой голос уже прокрадывается истеричная нотка, когда я подаюсь вперед и останавливаюсь буквально в волоске от чужой машины.

— Ну ладно, — с сомнением произносит она. — Хочешь, я помогу тебе сдать назад?

Я уже минут пять пытаюсь втиснуться в оставшийся на Мэдисон-стрит метр с небольшим свободного пространства, когда Бекка наконец выходит из своей закусочной. Остается только надеяться, что она единственная видит, насколько грандиозно я облажалась.

Хотя, зная мое везение, к концу дня половина Сидар-Крика будет обсуждать, какой я хреновый водитель.

— Нет, спасибо! — Я всеми силами изображаю уверенность и снова переключаю универсал на задний ход.

— Точно?

— Ага!

Даже сквозь закрытую дверь до меня доносится едва сдерживаемый смешок.

— Ну, загляни ко мне, если после этого понадобится поднять настроение. За мой счет.

Я наконец поворачиваюсь и успеваю заметить, как ее фиолетовые косички взлетают за спиной, когда она шагает обратно внутрь. От ее предложения у меня неприятно щиплет в горле.

Господи, неужели я настолько отвыкла от того, что люди просто бывают со мной добры, что даже предложение угостить меня горячим напитком заставляет замыкаться в себе?

Похоже на то.

Я уже пять месяцев снова живу в городе, из которого уехала тринадцать лет назад, и все, чем могу похвастаться, — магазин рукоделия, пожирающий все мое время, и почти ежедневные звонки от мамы, которая уверена, что мне вообще нечего здесь делать. Последние четыре дня я не беру трубку: не хочу снова это выслушивать.

Довольно быстро выяснилось, что вся эта затея «начать самостоятельную жизнь» на деле чертовски одинокое занятие.

Когда Бекка уходит, я несколько секунд пытаюсь утихомирить несущиеся вскачь мысли и только потом снова кладу руки на руль. Как ни противно это признавать, она права. Не знаю, с чего я вообще решила, что у меня получится. Я с тоской смотрю на место через три машины отсюда, где паркуюсь каждую среду. Сейчас там стоит черный пикап, над колесами которого длинными дугами засохла грязь.

Уверена, мне буквально снились кошмары о том, что однажды случится именно это. Ну серьезно, неужели я прошу слишком многого, когда хочу делать одни и те же вещи одним и тем же способом, чтобы никто не лез и не ломал мой привычный порядок?

Каждое утро среды на протяжении последних тринадцати недель я веду в библиотеке кружок вязания: семь складных стульев, запах пережженного кофе, Джойс с подругами, которые перемывают косточки половине города, и периодические шпильки уже в мой адрес. Потом я еду обратно в магазин, паркуюсь через дорогу, выгружаю все необходимое и готовлю «Малкольм: пряжа и рукоделие» к открытию в полдень.

Ничего особенного, но мне нравится именно так.

Со стоном включаю поворотник и еще раз объезжаю квартал, прежде чем окончательно признаю поражение. Придется ехать к себе и возвращаться пешком. Жутко неудобно, но другого выхода нет. По средам это единственная улица, которую не перекрывают для уборки. Такое ощущение, будто город специально все подстроил, чтобы поиздеваться надо мной.

До «Крофта», моего многоквартирного дома на окраине, всего несколько минут езды, но все это время я киплю от злости. Почему сегодня хотя бы одна чертова вещь не может пойти нормально?

Я паркуюсь и уже собираюсь вылезти, когда меня резко дергает назад: пальто зацепилось за ручник.

Черт.

Похоже, ответ — нет. Я не заслужила, чтобы хоть что-нибудь сегодня прошло нормально.

Клянусь, еще одна мелкая неприятность — и я встану посреди улицы и заору.

Что, если подумать, будет неловко вообще для всех.

Я дергаю ткань и тут же морщусь, осознав, что натворила. Перед глазами мгновенно возникает зеленая шерстяная ткань, разорванная пополам, и мое идеальное винтажное пальто, которое я нашла два года назад на блошином рынке, безвозвратно погибшее.

Слава богу, ткань выдерживает, и мне не приходится продумывать, как именно я буду поджигать собственную машину.

Я выхожу и бодрым шагом направляюсь обратно. Уже собираюсь надеть наушники с шумоподавлением, когда телефон начинает вибрировать.

Я тяжело вздыхаю и тут же чувствую себя виноватой.

Что я за дочь такая, если одна мысль о разговоре с собственной матерью вызывает у меня такую реакцию?

По крайней мере, я предполагаю, что это она. Не то чтобы кто-то еще обрывал мне телефон.

Достаю его из кармана, готовясь отклонить вызов. Потом скажу, что была с покупателем.

Но экран загорается, и это не мама.

Я торопливо принимаю вызов.

— Элси? — говорю я, переходя улицу. Вокруг постепенно появляются все атрибуты маленького городка с открытки: изящные фонари, кованые скамейки. От этого здесь почти уютно, хотя я и кутаюсь плотнее в пальто, спасаясь от ветра конца февраля.

— Персик мой!

Я улыбаюсь прозвищу, которым она зовет меня уже двадцать семь лет. Кажется, все из-за моих рыжевато-русых волос: когда я родилась, моя голова якобы напоминала ей персик. Два дня без разговоров с ней уже кажутся слишком долгим сроком. Элси — давняя подруга моих родителей, практически член семьи, и с тех пор, как я вернулась из Коннектикута, чтобы открыть магазин, она поддерживала меня больше всех. Даже несмотря на то, что через три недели после моего приезда сама взяла и бросила меня, переехав поближе к сыну в Колорадо-Спрингс.

— Привет, Элс.

— Как ты там, девочка моя?

— Да как обычно. — Хорошо, что она не видит моей гримасы. Пока Элси не успевает поймать меня на уклончивом ответе, я меняю тему, вспомнив утренний разговор. — Слушай, можно кое-что спросить про Джойс?

Элси издает звук, означающий крайне неохотное согласие, и я едва не смеюсь. Вражда между этими двумя уходит корнями в далекое прошлое.

— Если уж так надо.

— Она что, думает, будто я тебя из города выжила?

— Что эта старая карга опять наговорила?