Все чувства, которые я считал обычной детской влюбленностью, вернулись разом и полыхают с прежней силой. В детстве она казалась мне такой крутой, такой умной, но тогда я не знал всего, что знаю теперь. Она добрая. Милая. Чертовски смешная, когда позволяет себе быть такой. Она в сто раз сильнее, чем сама думает, и мне отчаянно хочется, чтобы она увидела себя моими глазами.

Но я понимаю: сейчас не время делать первый шаг.

В ней есть какая-то пугливость, словно в загнанном зверьке. Я понятия не имею, что происходит, что с ней случилось и почему она стала такой, но ко мне она пока не готова.

Пока.

Следующие несколько часов мы проводим в каком-то спокойном, слаженном ритме. Фартук я Фрее так и не возвращаю: пусть занимается покупателями и дает советы, а я пополняю запасы и принимаю оплату.

— С вас семнадцать долларов девяносто девять центов, — говорю пожилой женщине с крашеными зелеными волосами и складываю ее покупки в бумажный пакет с логотипом Malcolm Yarn and Crafts.

Она протягивает мне двадцатку, я отсчитываю сдачу, а потом записываю в блокнот, который завела Фрея, что именно купили. Три пасмы — час назад Фрея сообщила мне, что я обязан называть их именно пасмами, — камвольной мериносовой пряжи. Я старательно переписываю названия с этикеток слово в слово, чтобы потом не испортить Фрее весь учет.

Сейчас она разговаривает с другой женщиной, которая пока ничего не покупает, зато расспрашивает, можно ли заказать у Фреи какую-то кружевную шаль. На шее у Фреи появляется легкий румянец — я уже заметил, что так происходит всякий раз, когда она чем-то воодушевлена. Будто эмоции не помещаются внутри и просачиваются наружу сквозь кожу.

Женщина уходит с визиткой и обещанием связаться.

Фрея поворачивается ко мне. Глаза широко распахнуты, нижняя губа зажата между зубами — она явно пытается сдержать улыбку, которая так и рвется наружу.

— Все прошло хорошо, да? — спрашиваю я, подходя ближе.

Она быстро кивает.

— Очень хорошо.

— Потрясающе! — Я хватаю ее за руку и восторженно встряхиваю. — Фрея, это же офигенно.

От ее пальцев по моей руке пробегает разряд. В этом зале холодно, и ее ладонь ледяная. Мне хочется накрыть ее обеими руками и согреть.

— Я давно хочу брать больше работ на заказ, а это будет такая классная вещь. — Она смотрит вслед женщине. — Надеюсь, она правда позвонит.

— Позвонит.

Между ее бровями появляется складка, и мне приходится подавить желание разгладить ее пальцем.

— Может, она просто была вежливой.

— Нет. Я все видел.

— Не знаю… Может, я слишком насела на нее, и она просто не знала, как мне отказать.

У нее есть эта привычка — находить причины сомневаться в себе. Меня это очень бесит. Она иногда позволяет себе короткие вспышки уверенности, твердости, но стоит ей заметить, что они вырвались наружу, как она тут же захлопывает крышку, снова запирая себя внутри.

— Эй, прекрати.

Я снова сжимаю ее руку, большим пальцем задевая тонкое колечко.

— Она сама завела об этом разговор. Ей понравились твои работы.

— Правда думаешь?

— Тут и думать нечего. Я все видел.

— Да. — Она хмурится, глядя на свои туфли. Красные мыски ее туфелек на невысоком каблуке нервно постукивают друг о друга. — Ты прав. Она сама спросила.

— И ты сделаешь все офигенно. Что бы ты для нее ни связала, получится красиво.

— Я правда очень рада, — шепчет она, словно делится секретом.

— И правильно, — так же тихо отвечаю я.

К стенду подходит еще один покупатель, и Фрея отдергивает руку, будто обожглась. Я машинально сжимаю пальцы в пустоте, словно еще могу ее поймать, но она уже на другом конце стенда, разговаривает с мужиком, который рассматривает стенд с носочной пряжей, который я закрепил сегодня утром.

На нем поло, темные волосы зализаны назад каким-то запредельным количеством геля. У меня мгновенно встает шерсть дыбом, потому что на Фрею он смотрит с совершенно недвусмысленным интересом. Его взгляд скользит по ней, задерживаясь слишком долго там, куда ему вообще не хрен смотреть.

Она улыбается ему во время разговора, и я ничего не могу с собой поделать — расправляю плечи, заметив, что это не та улыбка, которой она улыбается мне.

Я наблюдаю за ними краем глаза, делая вид, что считаю монеты, пока он берет мотки, а Фрея рассказывает ему про каждый.

Монетка выскальзывает у меня из пальцев и со звоном падает на стол, когда я замечаю, как он подвигается к ней. Шаг совсем маленький, но это только начало, и еще через пару движений он уже стоит вплотную, нависая над ней, пока она говорит.

Я выпрямляюсь, скрещиваю руки на груди и приваливаюсь бедром к столу, наблюдая.

Фрея нервно посмеивается в ответ на что-то, сказанное им слишком тихо, чтобы я расслышал. Она отступает на шаг — он тут же идет следом. Я не упускаю и того, как его взгляд опускается ниже, украдкой цепляясь за бледкую гладкую кожу там, где заканчивается вырез ее платья.

Он, черт возьми, серьезно?

Решил пялиться на нее прямо посреди ярмарки рукоделия?

Я подаюсь вперед, сжимая ткань рубашки в кулаках, чтобы не подойти и собственноручно не убрать его подальше от нее.

Он говорит что-то еще, растянув губы в самодовольной ухмылке, и тут я больше не выдерживаю.

Три широких шага и я уже стою у Фреи за спиной, ткань моей рубашки задевает ее плечо.

— Берешь это?

Он прищуривается и расправляет плечи. Наверное, сантиметра на два выше меня, и я вижу, что он это тоже заметил. Наверняка ему это нравится.

Чего он не знает, так это того, что мне абсолютно насрать, какого он роста. Если он еще хоть раз посмотрит на Фрею так же, я уложу его на жопу.

Вот тогда и посмотрим, насколько ему помогут эти два сантиметра.

— Меня вообще-то обслуживают, — тянет он, вскинув бровь.

— У нас все нормально, Оскар, — шипит Фрея через плечо.

— Ага. — Мужик ухмыляется, и мне хочется стереть эту ухмылку с его рожи. — Все нормально.

Я не отвечаю. Просто смотрю ему прямо в глаза и не отвожу взгляда, пока он наконец не опускает руки с раздраженным выдохом.

Моток, который он держал, он вешает обратно, не на тот крючок, и разворачивается, буркнув что-то себе под нос.

Я слежу за ним, пока он не скрывается между рядами стендов.

Только убедившись, что он ушел, поворачиваюсь к стене, снимаю неправильно повешенный моток и возвращаю на место.

— Какого черта это сейчас было? — Фрея говорит тихо, но ярость в голосе не спрячешь.

Я оборачиваюсь и вижу суровый взгляд и руки, упертые в бока.

— Что?

— Не прикидывайся идиотом. Тебе не идет.

Я вздыхаю.

— Он был мудаком.

— Он был покупателем.

— Он смотрел на тебя как на кусок мяса.

Я копирую ее позу и тоже упираю руки в бока.

— Я в курсе! Или ты думаешь, я не заметила?

— Я не это…

— Я не беспомощный ребенок, — цедит она. — Я прекрасно могу сама о себе позаботиться.

— Я знаю. Но ты не заслуживаешь, чтобы с тобой так обращались.

— Я прекрасно знаю, какого отношения заслуживаю, — бормочет она и поворачивается ко мне спиной.

Ненавижу это.

Хочу, чтобы она смотрела на меня. Даже когда злится. Даже когда мы ругаемся.

Черт.

Она права.

Этот мужик был мудаком, но я должен был дать ей самой с ним разобраться. Вместо этого я едва не оскалился на незнакомца, будто метил территорию.

Она принимается поправлять стойку с описаниями моделей, плечи напряжены. Я подхожу ближе.

— Фрея.

Я говорю мягко.

— Прости. Я перешел границу.

Вся ее злость будто мгновенно испаряется.

Когда она поворачивается, я вижу напряженную челюсть и затуманенный взгляд, в котором читается… страх.

Какого черта?

— Прости, мне не следовало на тебя срываться, — торопливо выпаливает она.

— Все нормально.

— Нет. — Она отчаянно мотает головой. — Не нормально. Ты приехал сюда мне помогать. Я не должна была на тебя срываться.