— Как обычно, пожалуйста.

— Отлично. Сейчас вернусь.

Но он не успевает дойти до стойки — Бекка сама подходит к нам с блокнотом в руках.

— Что будете заказывать?

Оскар хмурится на нее и продолжает смотреть с подозрением, даже когда она жестом подталкивает его обратно к стулу.

— У вас нет обслуживания за столиками.

Он садится, не сводя с нее настороженного взгляда.

Бекка пожимает плечами.

— Сегодня есть.

Он закатывает глаза и перечисляет наш заказ. Я даже немного впечатлена тем, что он запомнил мой — вплоть до того, что в сэндвич не нужно класть оливки.

— Отлично, с вас двадцать один доллар семьдесят центов. — Бекка улыбается и достает терминал.

Я тянусь к сумочке, но Оскар уже прикладывает карту.

— Еда скоро будет, — говорит она и возвращается к стойке.

Я уже открываю рот, чтобы сказать ему, что он не обязан платить, но его хмурый взгляд меня останавливает.

— Нам нужен какой-нибудь штрафной фонд, — серьезно говорит он, кладя ладони на стол. — Каждый раз, когда ты говоришь «тебе не обязательно», пока я пытаюсь сделать для тебя что-то приятное, будешь класть туда доллар.

— Что?

— Я серьезно! Тебе надо перестать думать, что я рядом потому, что чувствую какую-то ответственность или будто проводить с тобой время для меня в тягость. Ты не пункт в списке дел, Фрея.

— Я знаю, — бормочу я.

— Нет, не знаешь.

Он снимает куртку, и тут я понимаю, что сама все еще сижу в пальто. Я встаю, чтобы снять его, и Оскар тут же поднимается следом. Ждет, пока я расстегну пуговицы, а потом осторожно снимает пальто с моих плеч.

— Но мы до этого дойдем.

— То есть свитер обречет отношения? — Оскар склоняет голову набок, доедая последний кусок своего сэндвича с тунцом. — Должно быть, хреновый свитер.

Я смеюсь, уже почти отчаявшись.

— Дело не в качестве свитера.

— Но со свитером что-то происходит?

— Нет! — Из меня снова вырывается смех.

Я уже дольше, чем хотелось бы признавать, пытаюсь объяснить ему Проклятие Свитера, но, похоже, суеверия вязальщиц до этого дня вообще не входили в круг знаний Оскара.

— Дело вообще не в самом свитере. С ним ничего не происходит.

— Но если с ним ничего не происходит, почему люди расстаются?

— Да не знаю я! Это просто дурацкая примета.

— То есть если свяжешь партнеру свитер, вы расстанетесь?

— Именно. — Я киваю и прикрываю рот рукой, пока жую.

Вот почему я никогда не меняю заказ. Моцарелла, песто и нарезанные помидоры — это сочетание я готова есть практически в любом виде. Наверное, единственное, что у меня действительно отлично получается в плане аутизма, — найти безопасную еду, которая вкусная почти везде и есть примерно в семидесяти процентах заведений.

— Но моя мама, наверное, связала отцу штук двенадцать свитеров.

— Это исключение. После свадьбы проклятие снимается, — мудро объясняю я.

— А если вы не женаты, тогда...

— Тлен и безысходность. — Я пожимаю плечами, сдерживая новую улыбку.

— И ты в это веришь? — спрашивает Оскар, вытирая руки салфеткой и бросая ее на пустую тарелку.

— Не знаю. Но, наверное, никогда не хотела проверять.

— То есть никому из тех, с кем встречалась, свитеров не вязала?

— Он бы все равно не стал носить, — фыркаю я.

Черт.

Я не собиралась это говорить.

— Всего один парень? — спрашивает он без осуждения.

— Всего один, — подтверждаю я.

— Он был...

— С ним все было нормально. Просто у нас не получилось.

Взгляд Оскара становится сосредоточенным. Как же хочется, чтобы он перестал смотреть так пристально, будто пытается заглянуть прямо внутрь меня.

— Он типа тот самый, которого ты упустила, или...

— Нет. — Я не собиралась отвечать так резко, но получилось именно так. — Ничего особенного. У всех разве нет какого-нибудь дерьмового бывшего?

Я беру стакан и начинаю гонять по нему лед, словно это поможет отмотать время назад и заткнуть себя до того, как я вообще позволила Аарону проникнуть в этот момент.

— Дерьмового в каком смысле?

— Это правда неважно.

— Похоже, что важно.

— Просто всякая глупая хрень, и нам совсем не обязательно это обсуждать.

— Я спрашиваю, потому что мне не все равно, Фрея. Если тебя это расстраивает, я хочу знать.

— Зачем? Чтобы пойти и избить его ради меня?

— А его надо избить?

Да.

— Нет.

Он явно мне не верит, но все-таки решает не давить.

— Тогда, может, я просто хочу, чтобы ты знала: я рядом. Если когда-нибудь захочешь об этом поговорить, можешь поговорить со мной.

В наступившей тишине звон льда кажется оглушительным, и я с глухим стуком ставлю стакан на стол.

— Спасибо, — выдавливаю я.

Он долго ничего не говорит, и знакомая паника начинает подниматься внутри. Я все испортила? Сделала все настолько неловким, что он больше не захочет со мной видеться?

Я ковыряю кожу у края ногтя, пока она не становится ярко-красной.

— О, черт, я совсем забыл, у меня кое-что для тебя есть, — вдруг говорит он.

Я резко вскидываю голову, уловив перемену в его голосе. Исчезли серьезность и этот слишком внимательный взгляд. Передо мной снова тот игривый, немного придурковатый Оскар, которого в последнее время я вижу все чаще.

Он начинает шарить по карманам, пока не находит телефон.

— Смотри. — Он быстро тыкает по экрану, а потом разворачивает его ко мне. — Я наконец-то ее сфоткал!

Я наклоняюсь ближе и вижу слегка зернистую фотографию Глории, а у нее на груди, прямо как рассказывали, в детской переноске пристегнут коричнево-белый кот. Она стоит спиной к камере, так что полной картины я не вижу, но все равно прикрываю рот ладонью, сдерживая возглас.

— Охренеть, — выдыхаю я и увеличиваю изображение. — Она и правда носит кота на себе.

— Я же говорил. — У него на лице торжествующая ухмылка, когда он убирает телефон обратно в карман.

— Но фотка получилась жутковатая. — Я изображаю неодобрение. — Прямо настоящий сталкерский вайб.

— Я шел за ней три квартала, пытаясь сделать снимок, на котором ты хоть что-нибудь разглядишь.

— Сколько фотографий этой бедной женщины ты сделал? — восклицаю я.

— Лучше тебе не знать.

— У тебя вся галерея в телефоне — это криповые фотки жителей города?

— Нет, обещаю. Я становлюсь странным только тогда, когда пытаюсь впечатлить красивую девушку.

От комплимента я заливаюсь краской. Он сказал это так естественно, будто даже не пытался флиртовать.

Я смотрю на часы и понимаю, что магазин закрыт уже почти полтора часа. Обычно на обед я закрываюсь всего на час.

— Черт, мне пора возвращаться.

Он пару раз моргает, потом широко улыбается.

— Да, конечно.

Я встаю, хватаю пальто со спинки стула и торопливо пытаюсь его надеть. Одна рука застревает в подкладке, и я начинаю нелепо размахивать ею, пытаясь освободиться.

Оскар смеется.

— Давай сюда.

Он берет меня за предплечье и аккуратно расправляет атласную подкладку, пока мои пальцы наконец не высвобождаются.

Но даже после этого он меня не отпускает.

Его пальцы переплетаются с моими, и он направляется к двери.

Какое-то мгновение мозг вообще не успевает понять, что происходит. Я просто стою и смотрю, как расстояние между нами растягивается, а наши сцепленные руки остаются единственной связью.

И только когда он почти натягивает мою руку, ноги наконец начинают слушаться, и я иду следом. На ходу машу Бекке через плечо в знак благодарности, и мы выходим из закусочной, держась за руки.

Хорошо, что он ведет меня через дорогу, потому что сама я, кажется, просто шагнула бы под машину.

В голове по кругу одно и то же:

Оскар.

Руки.

Мы держимся за руки.

Руки, руки, руки.

Я не могу отвести глаз от места, где соприкасаются наши ладони.

Как он может относиться к этому так спокойно?

Как вообще люди могут?