Вспышка ярости пронзает меня, словно раскаленная молния, в ответ на смешки часовых. По нашему строю прокатывается волна железного лязга: мы одновременно приходим в движение, поудобнее перехватывая оружие. Моя ладонь ложится на рукоять гладиуса, и я приветствую ясность Железа, хотя теперь оно больше не кажется таким холодным, как прежде.

«Прямо как стадо заблудших ягнят. Поблейте-ка мне, маленькие Серебряные, чтобы я знал, что вы все на месте…» Голос легионера резко обрывается под металлический звон чего-то, отскочившего от его лорики.

«Пасть закрой», — рычит Унус своим низким, угрожающим баритоном. Я едва различаю три фигуры у костра, когда мы выходим на свет. Одноглазый солдат стоит впереди двух других, лицо его сурово и торжественно.

Лица Триндама и его приятеля мгновенно бледнеют, едва они замечают тело, которое мы несем на носилках. Перси и Клинтус держат их с обоих концов, стараясь идти ровно, словно бедняга Руфус еще может почувствовать каждую кочку.

Центурион одаривает обоих болтунов долгим взглядом, но ничего не говорит, уводя нас мимо. Прежде чем я успеваю натворить глупостей, Маркус с превеликим удовольствием берется продемонстрировать часовым всю злость нашей декады за меня. Он подходит к троице часовых с мрачным и угрожающим выражением лица. Два ветерана невольно отшатываются от его безмолвного вызова, на их лицах проступают признаки раскаяния. Феликс и Петр пристраиваются рядом с Маркусом, сжав кулаки.

«Полегче, парни», — тихо говорит Унус, не уступая дорогу. «Они не знали. Это была просто легионерская шутка. Идите, позаботьтесь о брате. Они больше не будут вас беспокоить». Маркус еще секунду буравит взглядом двух обидчиков, после чего сквозь зубы выплевывает проклятие и угрюмо возвращается к нам.

По лагерю начинают раздаваться тревожные крики, когда солдаты, не находящиеся на дежурстве, замечают нашу процессию. Мы уже вышли из темноты, и остальным солдатам когорты теперь отлично видно, что произошло. Полог красного шатра резко отлетает в сторону, и оттуда вихрем выходит Гай Марий с пылающим от ярости лицом.

Его взгляд смягчается, едва он замечает своего брата и нас; облегчение отчетливо читается на его лице даже на таком расстоянии. Но оно мгновенно испаряется, когда он видит тело, которое мы несем. Без тени колебаний он устремляется к нам, без усилий рассекая море легионеров.

«Что случилось?» — спрашивает он спокойным голосом, уже взяв ситуацию под контроль.

«Наткнулись на рейдерский отряд норманнов», — отвечает Перси, продолжая нести Руфуса вперед. Взгляд трибуна перескакивает с брата на изувеченную фигуру, а затем возвращается к Перси в ожидании подробностей. «С ними была фурия». Глухой ропот шока проносится по рядам солдат. Некоторые смотрят на нас с совершенно новым уважением. Мы сражались с тем, чего не видели в глаза даже бывалые ветераны.

«Где они сейчас?»

«Большинство мертвы. Пара сбежала».

«А фурия?»

Мужчины вокруг нас застывают в жадном предвкушении, точно волкодавы перед тем, как их спустят с поводка на охоту. Не сомневаюсь, что вся когорта готова ринуться в лес, чтобы отомстить за Руфуса.

К счастью, им не придется этого делать.

Перси какое-то время молчит. Впервые он медлит, поворачиваясь к брату. Затем медленно опускает левую руку в походную сумку, которую несет через плечо и вытаскивает кусок темно-синего льда размером с крупное яйцо, некоторое время держа на свету, прежде чем бросить к ногам солдат когорты. Я физически ощущаю, как он падает на мерзлую землю, будто это моя собственная кожа.

«Мы разнесли ее на тысячу осколков». Гай смотрит на камень у ног, а затем снова переводит взгляд на брата — на его лице читается понимание. Он не глядит на остальных бойцов нашей декады, но я все равно кожей чувствую его пристальное внимание. Он знает, что в этой истории есть нечто большее. Я почесываю укрытые рукавами руки, которые внезапно начинают нестерпимо зудеть.

«Отличная работа», — только и говорит он, после чего переводит взор на тело, которое мы принесли. «Мы должны предать его земле».

Вся когорта собирается на небольшой просеке, граничащей с дорогой к крепости Фригидус. Всю работу с лопатами выполняет наша декада — мы не позволяем никому помочь нам. В яростном молчании мы врубаемся в промерзший грунт, а за нами наблюдают глаза пяти сотен мужчин.

Лопата изготовлена для использования в Железных легионах, поэтому по всей длине рукояти проходит длинная металлическая нить, связывающая меня с железным штыком. Это позволяет с помощью воли затачивать ее края, пока она вгрызается в упрямую северную землю.

Я чувствую каждый удар лопат товарищей-легионеров, пока они копают. Это терзает мое леденящее восприятие, точно стая крыс, зарывающихся прямо в меня. Я абсолютно уверен, что мог бы приказать морозу отступить, чтобы сделать землю более податливой, но отказываюсь это делать. Нам незачем спешить. Хочу, чтобы это было больно.

К тому времени, как яма становится достаточно глубокой, доходя до плеч, я уже весь взмок от тяжелого труда. Некоторые бойцы из декады сбрасывают плащи и закатывают рукава туник. Я не осмеливаюсь.

«Уже достаточно», — говорит нам спустя какое-то время Перси.

Никто из нас не прекращает копать. Мы не готовы прощаться с еще одним из нас. Мацер был хорошим парнем, но я его почти не знал. Смерть Руфуса слишком напоминает гибель моих родителей. Центурион мягко кладет ладонь мне на плечо, останавливая мои усилия. Медленно замирают и остальные мужчины вокруг.

«Вы сделали достаточно», — тихо произносит Перси. «Пора прощаться». Я отрешенно киваю и выбираюсь из ямы вслед за офицером. Мне холодно, слишком холодно для пота, что выступает у меня на лбу. Мою душу наполняет не холод Железа, а нечто более глубокое и мрачное.

Эта яма ничем не отличается от любой другой могилы. Мы выкопали ее глубокой, чтобы уберечь тело от хищников, но все, что я вижу, глядя туда, — это разинутая пасть Аида, готовая поглотить нас всех. Сегодня настала очередь Руфуса быть проглоченным.

«Есть еще одна вещь», — тихо произносит Гай, его голос звучит мягко, но твердо. Я содрогаюсь от отвращения, потому что прекрасно знаю, что собирается сказать трибун. Это Железные легионы; они холодны и эффективны. «Мы связаны клятвой перед Императрицей. Мы обязаны забрать его реликвии». Старший Марий смотрит на нас с искренним сочувствием. «Вам необязательно на это смотреть».

«Я сделаю это», — говорит Клинтус, шагая вперед с жестким взглядом. Его нижняя губа дрожит, но спина прямая. Он дерзко смотрит трибуну прямо в глаза, словно бросая Гаю вызов: попробуй только лишить меня этого права.

Командир какое-то время молчит, оценивая молодого солдата. В конце концов он соглашается, вытаскивает из-за пояса длинный нож и протягивает его Клинтусу рукоятью вперед.

«Я помогу, парень», — кряхтит Унус, выступая вперед и присоединяясь к нему. «Это нелегко».

Клинтус натянуто кивает, сухо шмыгнув носом. Ни один человек из когорты не осуждает его за эту скорбь — даже самые суровые, закаленные мужчины. Одноглазый ветеран подходит к носилкам и опускается на колени рядом с изувеченным телом Руфуса. Клинтус присоединяется к нему, и вместе они приступают к своей мрачной задаче, извлекая потемневшие металлические вены его Cor из трупа. Я пытаюсь смотреть, но у меня сводит желудок, вынуждая отвернуться. Какие ужасы приходится терпеть ради нашей империи!

Когда, наконец, дело закончено, оба мужчины поднимаются, завернув окровавленный металл в запасной плащ. Клинус торжественно передает его Гаю, который принимает реликвии с утешительной улыбкой. Он переходит к изголовью могилы, терпеливо ожидая, пока мы поднимем тело нашего друга и опустим его в могилу. Несмотря на леденящий холод, пронизывающий меня, я тронут той заботой, которую проявляют он и ветераны.

Большинство из них уже участвовали в боевых действиях. Они столько раз теряли друзей, что должны были бы впасть в такое же оцепенение, как и я. И все же то обстоятельство, что все они знают о смертном приговоре, зависшем над всеми нами, заставляет ценить каждую жизнь так, как, возможно, не ценили никогда прежде.