РАЗДЕЛИТЬ.

Я отказываюсь.

СЛОМАТЬ.

Я не сгибаюсь.

РАЗДЕЛИТЬ.

Я не ломаюсь.

РАЗБИТЬ.

Мой щит звенит, как гонг, когда гладиус автоматона обрушивается с большей силой, чем когда-либо прежде. Сердце пропускает удар, когда запасы эссенции резко падают, пока я сжигаю их, чтобы противостоять его воле. Сила его атак нарастает с каждой секундой. У меня не хватает времени, чтобы восполнить силы, прежде чем⁠—

РАЗРУШЬСЯ.

Мой скутум взрывается под натиском Символа реликвии. Меня выбрасывает из покоя Железа, едва резерв опустошается за один-единственный удар. Сила, обрушившаяся на меня, превосходит мою на порядок.

Мир кружится. Я обретаю контроль над телом только после того, как оно приходит в себя. Я лежу на спине, глядя на утреннее солнце. Следы от ударов на спине снова жгут, боль разгорается, словно дремлющий огонь, после того как я утратил контроль над Символом Железа.

Нельзя оставаться в таком состоянии. Я судорожно вдыхаю воздух и тянусь к любому источнику Железа — к лорике, которая меня окружает, к гладиусу, который каким-то образом все еще зажат в моей руке. Боль утихает, едва эссенция вливается в меня так же легко, как воздух в легкие.

Я приподнимаюсь и сажусь, поражаясь тому, насколько гибким является доспех. Благодаря своему Символу я могу сгибать его вместе с собой, что позволяет без труда подняться на ноги. Когда я поднимаюсь, на тренировочной площадке царит мертвая тишина. Магистры справа смотрят на меня, как на какое-то чудовище. Палатинка, приказавшая выпороть меня, бледна как полотно.

Я стараюсь, чтобы моя улыбка не выглядела злорадной.

Мой взгляд останавливается на центурионе, чья рука лежит на спине реликвии. Он поворачивается и без страха встречает мой взгляд. «У тебя будет семь ударов», — объявляет он ровным тоном. Ни один рекрут из тех, за кем мы наблюдали, не выдерживал больше четырех.

Я киваю, изо всех сил стараясь выглядеть невозмутимым. Во мне все еще не хватает эссенции. Как будто я задыхаюсь — нужно несколько мгновений, чтобы прийти в себя. Мысленно я проклинаю себя за излишнюю самонадеянность. Я угодил в ту же самую ловушку, от которой предостерегал своих друзей. Это заняло больше времени, но теперь я заплачу ту же цену, если только не смогу это исправить.

«Начинай», — приказывает центурион, отступая от реликвии в последний момент.

Я шагаю вперед и наношу колющий удар своим гладиусом. Острие клинка прочерчивает царапину по поверхности щита автоматона, оставляя за собой след. Стоит нашему оружию соприкоснуться, как восприятие его щита затапливает мой разум, и я чувствую, как его воля отталкивает мою назад, словно стена.

Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся, — словно монотонно поет она.

Мои собственные команды слабы, подпитаны мизерным количеством эссенции, и просто отскакивают от его защиты. Мой меч соскальзывает с кромки, и связь обрывается. Щит реликвии мерцает, мгновенно затягивая крошечную царапину.

«Один», — произносит центурион с разочарованным выражением лица. Я делаю глубокий вдох и втягиваю в себя больше эссенции. Мое напряжение исчезает, едва я уподобляюсь Железу, обретая опору в его холодной стабильности. Я игнорирую взгляд центуриона и готовлюсь ко второму удару, а в глубине сознания рождается идея. Если мне нужно больше эссенции, почему бы не позаимствовать ее у реликвии?

Я повторяю атаку, переходя в мощный выпад, нацеленный точно в середину его scutum. Но на этот раз вместо попытки разрушить моя воля несет в себе совершенно иное требование.

Питай.

Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся, — гудит реликвия, но я атакую ее совсем не так, как она ожидает. Как только железо ее щита вливается в мое восприятие, я начинаю черпать эссенцию изо всего этого объема, насыщаясь из расширенного источника. Мои резервы резко возрастают, пока я пирую. Подозреваю, что против другого легионера это никогда бы не сработало, но этот автоматон — не живой, мыслящий человек. Он — останки кого-то давно умершего, которому даны очень конкретные инструкции от Кузнецов Сердец, которые его выковали. Он никогда не был предназначен для защиты от чего-то подобного.

Мой клинок вновь скользит по боковой поверхности щита. На этот раз его удар не оставил даже царапины.

«Два», — объявляет центурион, бросив взгляд на нетронутый щит. Его хмурость усиливается. Я слышу шепот новобранцев за спиной, но полностью погружен в Железо и не чувствую веса их пересудов.

Я готов.

Inhibitus дергает меня за шею, предупреждая, что резервы переполнены. Я улыбаюсь, шагая вперед, чтобы нанести удар по реликвии. Я повторяю тот же удар, что и в первые два раза, но на этот раз, делая выпад, сосредотачиваю свою волю, подпитываемую всей сущностью Железа внутри меня, в острие моего гладиуса, когда он вонзается в скутум автоматона.

РАЗОРВИСЬ! — приказываю я.

Острие моего меча прорезает поверхность щита, словно горячий нож, врезающийся в масло. Я использую свою силу Медного, чтобы вогнать лезвие до самого конца, утапливая его в груди автоматона по самую рукоять. Если бы эта машина была человеком, то была бы мертва.

По мере того, как железо моего гладиуса погружается внутрь манекена, знание о его внутреннем устройстве вспыхивает в моем теле и разуме. Под деревянной оболочкой скрывается сложнейшая сеть из железа и чего-то еще, что на вкус ощущается очень похоже. На самом деле это не вкус, но я не могу придумать другого способа описать это.

Должно быть, это и есть сама реликвия. В моей голове вспыхивает идея, и я настолько глубоко погружен в уверенность, подаренную мне моим Символом, что не колеблюсь ни секунды. Я стану незабываемым. Я поднимаю голову, чтобы встретиться взглядом с центурионом Серебряного уровня, пока моя воля захватывает каждую крупицу эссенции, оставшуюся в венах Кор, и направляет ее в один-единственный приказ.

РАЗРУШЬСЯ.

Тело содрогается от мощи, которая изливается из меня, но это лишь бледная тень по сравнению с реакцией манекена. Автоматон содрогается на один удар сердца, пока его монотонное «Сопротивляйся» пытается отбить мой натиск. Но его концентрация направлена на щит; он не знает, что я уже прорвался сквозь его оборону.

Ужасающий треск эхом разносится по тренировочному полю, когда внутренние механизмы из железа и реликвии подвергаются удару, на который они никогда не были рассчитаны, словно рыбацкий поселок, на который обрушилась приливная волна. Верхняя часть туловища машины взрывается, разбрасывая деревянные осколки. Моя лорика звенит, когда один из осколков отскакивает от брони нагрудника. Щит автоматона соскальзывает с моего лезвия мертвым грузом, когда манекен рушится. Больше некому приказывать ему сопротивляться.

Я теряю хватку над Символом Железа, едва бросаю взгляд на обломки у своих ног. Паника вспыхивает во мне, когда сомнения возвращаются бурным потоком. Я надеялся, что моя атака повредит его сильнее, чем у моих товарищей. Думал, что любой новобранец, способный действительно ранить манекен за щитом, произведет впечатление. И не ожидал, что разрушение будет настолько полным.

Реликвии могут быть созданы только из сердец умерших electii; я понятия не имею, как мне когда-либо удастся возместить то, что я уничтожил. Возмущенные крики магистров только усиливают мою тревогу. Я не смотрю на них; я и так знаю, что старая палатинка хочет меня убить. Вместо этого я снова устремляю взгляд на центуриона. До сих пор он был справедлив ко всем новобранцам. Мне остается только надеяться, что я произвел на него достаточное впечатление, чтобы заслужить его защиту. Его лицо бесстрастно, когда он переводит взгляд на разрушенную реликвию, а затем обратно на меня. Что его Серебряное Сердце говорит ему о том, что только что произошло?