Коул смеется.

— Ты будешь моим папиком, Ксандер? — черт возьми, да, я был бы...

— Забавно, — говорю я сухо. Я собираюсь сказать что-то еще, когда звонит мой телефон. Вытаскивая его из кармана, я вижу, что это мой агент. — Извини, это мой агент. Мне нужно ответить.

— Нет проблем.

Коул

Мой взгляд прикован к Ксандеру, пока он разговаривает со своим агентом. Я не пытаюсь подслушать его разговор, но я сижу прямо рядом с ним, так что ничего не поделаешь. Но что заставляет меня уставиться на него, так это не то, о чем он говорит, а то, как он говорит. Он улыбается, смеется и шутит с человеком на другом конце телефонного провода. Я не могу вспомнить, когда мы с Ксандером в последний раз шутили и смеялись вместе. Я скучаю по нему и нашей дружбе.

— Итак, если я подпишу продление контракта с игроком, это сделает меня связанным контрактом с Хьюстоном на следующие пять лет? — спрашивает он с ухмылкой на лице. — Хa! Ты знаешь, что я не умею считать, поэтому у меня есть ты, — он смеется. Я не знаю, что говорит его агент на другом конце провода, но им явно комфортно друг с другом, и меня поражает, что я хочу вернуть этот комфорт с Ксандером.

— Я знаю, но пять лет с доходом в двадцать пять миллионов долларов в год — это все равно потрясающе, и это значит, что я могу остаться в Хьюстоне, где я и хочу быть, — срань господня! Я знал, что Ксандеру хорошо платили, но, черт возьми! Хотя мои родители после своей смерти оставили мне приличный трастовый фонд, который я получил, когда мне исполнилось восемнадцать, это даже близко не то, что Ксандер зарабатывает за гребаный месяц.

Чувствуя, что я не должен подслушивать этот разговор, хотя он и не сделал попытки уйти сам, я встаю и беру Зои на руки, подходя ближе к воде, чтобы дать Ксандеру немного пространства. Вдоль берега есть огромное скопление камней, поэтому я забираюсь на самый низкий и сажусь, держа ее у себя на коленях. Небо сейчас непроглядно черное, и только луна и звезды дают хоть какой-то свет.

Оглядываясь назад, я вижу, что Ксандер все еще сидит на одеяле и разговаривает со своим агентом, поэтому я пользуюсь этим моментом, чтобы провести свой первый разговор с Далилой. Это кажется уместным, когда мы находимся под звездами.

— Прости, что мне потребовалось так много времени, чтобы признать твою смерть, — говорю я, поднимая глаза к небу, и хотя должно быть странно, что технически я ни с кем не разговариваю, это не так. Я никогда, за все годы, что умерли мои родители и бабушка, не пытался поговорить с ними. Но по какой-то причине, находясь под звездами, где Далила всегда чувствовала себя как дома, это просто кажется правильным, как будто она смотрит вниз и слушает.

— Я сожалею, что был дерьмовым отцом последние несколько недель и не ставил нашу маленькую девочку на первое место. Однако я обещаю, что это изменится. Мы собираемся переехать к Ксандеру, и я собираюсь сделать все, что в моих силах, чтобы воспитать нашу дочь таким же хорошим человеком, какой была ты, — я оглядываюсь назад, а Ксандер все еще разговаривает по телефону. — Я также должен извиниться за кое-что еще, Далила, — я делаю глубокий вдох и выдыхаю. — Прости, что не любил тебя так, как ты заслуживала. Ты заслуживала гораздо большего, чем я когда-либо давал тебе. Ты заслуживала, чтобы кто-то ставил тебя на первое место, но вместо этого ты решила быть со мной и приняла меня таким, какой я есть... Я такой, даже зная, что большая часть моего сердца была с кем-то другим.

— С кем было твое сердце? — я оборачиваюсь и вижу Ксандера, стоящего позади меня. — Я не знал, что ты с кем-то разговариваешь, — говорит он.

— Я разговаривал с Далилой, — признаюсь я.

— Я так и думал. Я приходил сюда каждую ночь и делал то же, что и ты. С таким ясным видом на звезды кажется, что она здесь, с нами, — Ксандер забирается на камень рядом со мной и садится.

— Да, это так.

— Итак, кому принадлежит твое сердце? — спрашивает Ксандер, не давая мне сорваться с крючка.

— Тебе, — говорю я, прежде чем успеваю отговорить себя от этого. — У тебя есть частичка моего сердца, и я понятия не имею, что с этим делать. Далила знала это, и все же она не стала бы меня обвинять в этом. Даже когда я... — я замолкаю, потрясенный тем, что собираюсь признать это, зная, что как только я это сделаю, я никогда не смогу взять свои слова обратно. — Я выкрикивал твое имя, пока мы с Далилой занимались сексом, — я украдкой бросаю взгляд на Ксандера, но его лицо ничего не выражает, поэтому я продолжаю. — В конце концов ей надоело, и она порвала со мной. Она сказала, что больше не может быть причиной того, что я продолжаю лгать самому себе, — я качаю головой, разозленный тем, сколько времени я позволял ей тратить на то, чтобы быть со мной.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — говорит Ксандер. — Ты думаешь, что ты плохой человек, потому что она была с тобой все эти годы вместо того, чтобы быть со своей второй половинкой или что-то в этом роде.

— Можешь ли ты винить меня? Ее мечтами было выйти замуж и завести семью... влюбиться. Вместо этого она согласилась на меня, потому что я не смог справиться с этим, когда ты ушел.

— Она не согласилась, Коул. Она любила тебя. Тебе не кажется, что, возможно, это должно было случиться именно так? Какой другой парень был бы рядом с ней так, как ты? Мы были рядом со всеми тремя ее диагнозами рака. Никто другой не понял бы, в чем она нуждалась. Ее время было ограничено, но ее любили и лелеяли, и у нее даже была возможность родить эту удивительную маленькую девочку, и ей уделили время с ней.

— Чертовски недостаточно.

— Нет, этого никогда не бывает достаточно, но не нам решать, как долго мы здесь пробудем. Я ни на секунду не верю, что Далила рассталась с тобой, потому что не чувствовала себя любимой. Она порвала с тобой, потому что, как самоотверженная женщина, которой она была, хотела, чтобы ты был с человеком, которому ты отдал свое сердце.

— Итак, теперь мы притворяемся, что знаем, о чем она думала? — я спрашиваю более жестко, чем того заслуживает Ксандер.

— Нет, — Ксандер качает головой. — Мне не нужно притворяться. Она мне рассказала.

Моя голова поворачивается, чтобы посмотреть на него.

— Что она сказала?

— Я взял с нее обещание не заговаривать обо мне. Я хотел, чтобы ты сам признался в своих чувствах ко мне. Ей это не понравилось, но она согласилась, — теперь все это имеет смысл... Она отказывалась говорить о Ксандере, но сказала, что она не может быть причиной, по которой я больше отрицал то, что чувствовал.

— Значит, все это время... Она знала, что я чувствовал?

— То, что мы оба чувствовали, — говорит Ксандер. — То, что я все еще чувствую. Я влюблен в тебя с... черт, я даже не знаю, как долго. Иногда мне кажется, что так прошла вся моя жизнь.

— Тогда почему ты ушел? — я этого не понимаю. Если он так сильно любил меня, какого хрена ему уходить в НБА годом раньше?

— Потому что я знал, что ты никогда не будешь со мной, — признается он. — Я видел, как ты разрывался после того, как мы были вместе... сколько вины ты чувствовал. Ты даже не стал бы разговаривать со мной, — он прав. Я действительно чувствовал себя разорванным и виноватым. Я никогда не представлял, что меня может привлечь другой парень, не говоря уже о том, чтобы влюбиться в него. Я мог годами жить в отрицании, пока он не обхватил губами мой член и не высосал меня досуха, заставив меня кончить сильнее, чем когда-либо за всю мою жизнь. В тот момент я знал, что этого нельзя отрицать, поэтому вместо этого я сбежал.

— Мне жаль, — говорю я ему.

— Все в порядке, Коул. Я большой мальчик, — Ксандер смеется. — Я смирился с тем, что мы никогда не будем ничем большим, чем друзьями, — он мягко улыбается. — Я не прошу тебя переезжать ко мне как кто-то другой, кроме моего друга и соседа по комнате. Позволь мне помочь тебе воспитать Зои, как хотела Далила. И когда настанет день, когда ты встретишь женщину, которая поможет тебе воплотить мечту, которую твоя мама хотела для тебя, я буду рядом, как твой друг. Мне не следовало убегать три года назад, и смерть Далилы помогла мне взглянуть на это дерьмо с другой стороны. Я бы предпочел иметь тебя в качестве друга, чем не иметь совсем.