— Как будто они были родственными душами, — добавляю я тихо, понимая, что Коул ни за что не даст нам шанса. Чтобы быть со мной, ему пришлось бы пойти против всего, чего желала для него его мама на смертном одре. И это не тот человек, которым является Коул.

Чувствуя себя раздраженным и побежденным, я встаю, беру полотенце из-за двери и направляюсь из своей комнаты в ванную. По пути я прохожу мимо комнаты Коула и вижу, что его дверь закрыта. Я хочу постучать и спросить его, что творится у него в голове, но если честно, я действительно не хочу знать. Мы трое дружим уже более восьми лет — три из этих года мы трахались так, словно мы женаты. Но помимо правил, которые я установил, чтобы гарантировать, что Коул и Далила никогда не были бы вместе без меня, мы ни разу не обсуждали, что мы делаем. Мы все, по-видимому, совершенно не против жить в нашем трехстороннем-невежественном блаженстве.

Погруженный в свои мысли, я без стука распахиваю дверь ванной и замираю на месте от открывшегося передо мной зрелища. Коул стоит в душе, и, хотя занавеска в душе не дает мне его видеть, она из прозрачного пластика с желтыми уточками по всей поверхности — выбор Далилы, не наш. Я никогда не замечал, насколько чертовски прозрачен занавес, пока прямо сейчас, когда я наблюдаю за Коулом, вокруг которого льется вода, и его членом в руке, когда он дрочит. Я не должен был все еще стоять здесь. Я, как подглядывающий гребаный кот, но я не могу отвести от него глаз. За последние несколько лет мы были вместе с Далилой десятки раз, но этого всегда было недостаточно. Он всегда прямо передо мной, на расстоянии вытянутой руки, но в то же время недосягаемый.

Все началось с того, что Коул захотел дать ей то, в чем она нуждалась в то время. Она только что узнала, что ее рак вернулся. Она не была уверена, проживет ли достаточно долго, чтобы заниматься с кем-то сексом, и ей хотелось чувствовать что-то еще, кроме страха. Когда я вошел в сарай и увидел, что они собираются заняться сексом, в тот момент у меня был выбор: умолять их не делать этого, опасаясь, что все изменится, или присоединиться к ним. Зная, что Коул сделал бы все для Далилы — черт возьми, мы оба сделали бы — я присоединился к ним. Я знал, что у меня были чувства к Коулу. Они были у меня годами. Но вплоть до того момента, когда я наблюдал, как он засовывает свой член в ее киску, я не осознавал, насколько сильно я к нему отношусь.

— Ксандер? — баритон возвращает меня в настоящее, и я понимаю, что все еще стою здесь, в гребаной ванной, пока Коул принимает душ. — Все в порядке? — он задыхается, и когда я смотрю вниз, я вижу, что его член все еще твердый в его руке. Он прослеживает за моим взглядом, затем быстро отпускает свой член. Он подпрыгивает вверх-вниз, и я задаюсь вопросом, что бы я почувствовал, если бы опустился на колени и взял его в рот. Каким он был бы на вкус. Набухнет ли его член от ощущения моего рта, обернутого вокруг его твердого ствола?

— Да, — я прочищаю горло. — Я не знал, что ты здесь. Я видел, как ты входил в свою комнату, — мои глаза возвращаются к его все еще твердой длине, и прежде чем я думаю о последствиях, которые могут последовать от моих слов, я спрашиваю его: — Могу я посмотреть на тебя?

Глаза Коула расширяются и устремляются обратно к его члену. Он долгое время ничего не говорит, и я почти уверен, что он либо отступит и прикроется, либо взбесится на меня. Я имею в виду, я в значительной степени только что признал, что хочу его. Но он не выполняет ни того, ни другого. Вместо этого его глаза встречаются с моими, когда его рука опускается к его члену. Он крепко сжимает ее и начинает поглаживать. Мой член дергается при виде этого, а рот наполняется слюной при мысли о том, что мой рот заменит его руку. Но я сохраняю контроль над собой. Я в шоке, он даже гладит себя передо мной. Он ни за что не позволит мне обхватить его губами и высосать досуха.

Наблюдая за ним, я закрываю за собой дверь. Однако я не захожу полностью в ванную, не желая его спугнуть. Вместо этого я прислоняюсь к двери и молча наблюдаю. Вода из душа продолжает литься на него, и я слежу за капельками воды, когда они стекают по его лицу, по мускулистой груди и вниз по прессу, направляясь прямо к его члену. Мои глаза следят за тем, как его рука тянется к его члену, и медленными и уверенными толчками он трахает свой кулак. Я представляю, что его член движется в моей заднице. Было бы это приятно? Будет ли это больно? Когда мы впервые взяли Далилу в задницу, даже со смазкой, она пожаловалась, что ей больно. Но через несколько раз ей это начало по-настоящему нравиться. Черт возьми, теперь она практически умоляет об этом.

С губ Коула срывается стон, и мой взгляд поднимается к его лицу. Его голова откинута назад, а глаза зажмурены. Несколько секунд спустя он стонет: —Черт, я кончаю, — и мне хотелось бы думать, что он только что произнес эти слова вслух для меня. Мой взгляд снова опускается на его член как раз вовремя, чтобы увидеть, как он кончает на свои пальцы, сперма стекает с его руки, когда ее смывает вода. Он высвобождает свой член, который все еще полутвердый, и смотрит на меня почти застенчиво. Момент упущен, и я молюсь любому Богу, который там, наверху, что я не просто оттолкнул своего лучшего друга.

Прежде чем он успевает сказать хоть слово, моя рука тянется за спину и поворачивает ручку, и, встретившись с ним взглядом, я выхожу из ванной и закрываю за собой дверь.

— Эй, — зовет Далила у меня за спиной, и я практически выпрыгиваю из своей кожи. Я поворачиваюсь к ней лицом, но не могу посмотреть ей в глаза. — Коул в душе?

— Эм... да, мне нужно было отлить, — я пожимаю плечами.

Голова Далилы слегка наклоняется в сторону, не слишком сильно, но достаточно, чтобы понять, что она размышляет, верит ли она мне.

Затем она подходит ко мне и, встав на цыпочки, шепчет мне на ухо: — Если ты никогда не скажешь ему о своих чувствах, ты никогда не узнаешь, чувствует ли он то же самое, — затем она целует меня в щеку, нежно похлопывает по груди и уходит, оставляя меня стоять в коридоре, потеряв дар речи.

Коул

— Хорошо! У меня есть все, что нам нужно, — я смотрю налево и вижу Далилу, стоящую рядом со мной, ее руки полны нездоровой пищи. — Я купил нам два хот-дога, — она пытается вручить мне один, и я хватаю его, прежде чем он падает на пол. — Ведро попкорна, — она жонглирует им одной рукой, кусочки попкорна падают на землю, поэтому я тоже хватаю его, — Спасибо, — она усмехается. — Вот содовая, которой мы можем поделиться, — она протягивает мне напиток. — И последнее, но не менее важное... — она достает несколько пакетиков конфет из заднего кармана, все еще держа хот-дог в одной руке. — У меня есть для нас M & M's, KitKat's и Twix! — ее брови поднимаются вниз, а ухмылка становится шире.

— Никакой сладкой ваты? — я невозмутим, а она хмурится. — Я шучу! Я думаю, достаточно дерьма, чтобы нам продержаться десять игр. Это всего лишь сорокаминутная игра.

Далила бросает на меня косой взгляд.

— Да, извини, приятель, на меня эта ложь больше не действует, — она высовывает язык, и я хихикаю, вспоминая первую игру Ксандера, на которой мы присутствовали. Мы все еще учились в средней школе, и это был его первый год в старшей школе. Далила спросила, как долго длится игра, и я сказал ей правду... тридцать две минуты. Два часа спустя она умирала с голоду, ей захотелось пописать, и она была такой же беспокойной, как малыш, переедающий сахар. Итак, возможно, я забыл упомянуть, что минута в спорте больше похожа на десять...Подайте на меня в суд.

Далила садится и устраивается поудобнее. Через несколько минут начинает играть музыка и объявляются команды, каждый игрок выбегает на корт, когда называют его имя. Когда диктор кричит: — Ксандер Томпсон, — зал сходит с ума. Женщины выкрикивают его имя особенно громко, чирлидерши подбадривают его с особой бодростью, черт возьми, даже парни хлопают ему сильнее. В этом есть смысл, поскольку это финальная игра сезона. Победители этой игры будут названы чемпионами конференции. И если Ксандер примет решение участвовать в драфте НБА, сегодняшняя игра станет последней, в которой он когда-либо играл в колледже, и кто, блядь, знает, где он окажется.