— Она тяжелая, но я думаю, что подержу ее еще немного, — говорю я Коулу, и он одаривает меня мягкой улыбкой. Я знаю, он хочет сказать мне, чтобы я не переусердствовала, но он ничего не говорит. Вместо этого он наклоняет голову и целует меня в лоб, затем наклоняется ниже и целует Зои. Он был потрясающим с тех пор, как мы вернулись домой. Он взял несколько недель отпуска на работе и души не чает в нас с Зои и каждую секунду каждого дня он уделяет нам.

— Я собираюсь немного постирать. Если тебе что-нибудь понадобится, просто дай мне знать, — он выходит из детской, и мой взгляд возвращается к моей маленькой девочке. Ее глаза распахиваются, где-то между пробуждением и засыпанием, удовлетворенная и с полным животом. Поднося ее тело к своему носу, я нюхаю ее, пытаясь запомнить ее детский запах. Если бы я могла, я бы держала это в себе, чтобы иметь это при себе, когда я застряну в больнице на несколько часов, проходя курс лечения. Я ненавижу каждый момент вдали от Зои.

Убаюкав свою малышку, я беру ее с собой в свою комнату и укладываю в колыбельку, чтобы мы могли вздремнуть вместе.

— Сладких снов, — шепчу я. — Мамочка любит тебя.

— Доброе утро, солнышко. Ты хорошо спала? — я открываю глаза, чтобы увидеть лучший вид в мире. Коул сидит в нашей кровати, держит нашу дочь на руках и разговаривает с ней так, как будто она понимает все, что он говорит. Мне нравится, что он называет ее солнышком. В первый раз, когда он назвал ее так, я спросила, почему, и он сказал, что она — самая яркая часть всего сущего. Так случилось, что я согласна.

— Доброе утро, — Коул улыбается мне. — Как ты себя чувствуешь?

Я потягиваюсь всем телом, и хотя оно у меня болит по многим причинам, я говорю: —Я чувствую себя хорошо, — он слегка хмурится, но не обвиняет меня в этом. — Как долго я спала?

— Двенадцать часов. Сейчас пять утра.

— Боже, наверное, я устала. Не могу поверить, что я проспала ее пробуждение, — я хмурюсь. Придвигаясь ближе к Коулу и нашей дочери, я целую ее. — Что, если бы она нуждалась во мне, а тебя здесь не было?

— Я перенес колыбельку в гостиную, так что не ходи туда. Ты потрясающая мама. Ты родила всего пару недель назад, с помощью кесарева сечения, не меньше, и проходишь курс химиотерапии. Дай себе передышку, пожалуйста.

— Я знаю. Мне просто неловко, что ты все делаешь сам.

— Ни о чем не расстраивайся. Твоя работа — любить нашу дочь и становиться лучше. Все остальное предоставь мне. А теперь, как насчет того, чтобы сходить пописать, а потом подержать Зои, пока я приготовлю нам завтрак?

— Звучит идеально.

Коул

— Я думаю, твоя мама собирается приехать погостить у нас в течение следующего месяца, так как мне нужно вернуться к работе, чтобы закончить год, — говорю я Далиле. Я был дома с ней с тех пор, как родилась Зои, но мне нужно вернуться, чтобы я не потерял свою работу, а также страховку на ребенка.

— Это было бы хорошо, — говорит она. Далила лежит поперек дивана с закрытыми глазами. Она сегодня неважно себя чувствует. Иногда кажется, что она не борется с угрожающей жизни болезнью, но в другие дни, такие как сегодня, мы вспоминаем, что она действительно борется за свою жизнь.

— Я ненавижу, что тебе приходится приводить ее к врачу на обследование без меня, — уклончиво надувает губы Далила. Прошло шесть недель с тех пор, как родилась Зои и Далила начала курс химиотерапии. Ее тело борется с этим, и она слаба, а это значит, что она не может находиться на людях, особенно в кабинете врача с миллионом детских микробов. Это небольшая жертва, на которую приходится пойти, чтобы она могла поправиться ради нашей дочери, но я знаю, что она борется. Даже если бы она могла пойти, сегодня она не готова к этому. Вчера она провела в больнице, ей в вены ввели яд, и это сильно ударило по ней. Это третий курс химиотерапии, и ей трудно, но она старается сохранять позитивный настрой. Она просто чувствует, что ей многого не хватает.

— Мы будем дома через пару часов, я обещаю, — я целую ее в лоб, затем передаю Зои ей, чтобы она могла попрощаться с ней, прежде чем мы уйдем. Она открывает глаза, и любовь сияет в них, когда она прощается с нашей дочерью.

— Будь умницей для папочки, драгоценная, — воркует Далила. — Я люблю тебя.

Мы с Зои приходим в кабинет врача, и нас видят почти сразу. Медсестра взвешивает ее на восемь с половиной фунтов и говорит, что с момента рождения она выросла еще на полдюйма. Я раздеваю ее до подгузника, что выводит ее из себя, и через несколько минут приходит педиатр. Он проверяет ее и рассказывает мне обо всех уколах, которые она получит. Медсестра возвращается, делает моей дочери уколы до чертиков, заставляя ее кричать, затем улыбается и говорит мне, что я могу записаться на следующий прием в приемной. Я воздерживаюсь от того, чтобы сказать ей, чтобы она пошла нахуй, когда я представляю, как засовываю иглу ей в задницу.

По дороге домой я отправляю сообщение Далиле, чтобы спросить, не нужно ли ей чего-нибудь, но она не отвечает, так что, вероятно, спит. Я ненавижу то, через что она проходит. Я ненавижу то, как химиотерапия угнетает ее, заставляя чувствовать себя больной и измученной целыми днями, и я действительно чертовски ненавижу, что это портит ее опыт мамы в первый раз. Желая подбодрить ее, я вижу цветочный киоск и останавливаюсь, чтобы купить ей цветов.

— Далила, мы дома, — кричу я, ставя автокресло Зои на кофейный столик. Не видя Далилы на диване, я думаю, что она дремлет в нашей комнате, но когда я захожу внутрь, ее там тоже не вижу. Я проверяю ванную и детскую, стараясь не паниковать, но ее нигде нет. Затем я выхожу во внутренний дворик на крыше и нахожу ее лежащей в шезлонге. Ее глаза закрыты, и я делаю глубокий вдох облегчения. Должно быть, она вышла сюда подышать свежим воздухом и заснула.

Но когда я подхожу ближе, я замечаю, что ее лицо бледное, а губы посинели.

— Далила! — кричу я, подбегая к ней. Я трясу ее несколько раз, но она не просыпается. — Далила! Проснись! — я кричу, но ее веки остаются закрытыми. Подхватив ее безжизненное тело на руки, я падаю на цемент и проверяю пульс. Его нет.

— Нет. Нет. Нет! Проснись! — я кричу, но она не двигается. Ее тело неподвижно. Дрожащими руками я достаю свой мобильный телефон и звоню 911. —Мне нужна скорая помощь, — я называю наш адрес и быстро объясняю, что у нее рак и она не дышит. Оператор скорой помощи рассказывает мне, как делать искусственное дыхание, но я знаю, что уже слишком поздно, поэтому вместо этого я просто держу ее в своих объятиях. Она теплая от солнца, которое светит на нее бог знает как долго, но чем дольше я обнимаю ее, тем холоднее она становится. — Черт возьми, Далила, — кричу я. — Пожалуйста, не бросай меня. Пожалуйста, — умоляю я. Мое лицо утыкается в изгиб ее шеи, мои глаза зажмурены, когда я вдыхаю ее аромат, желая, чтобы это было кошмаром. Я собираюсь открыть глаза, и, надеюсь, она соберется проснуться. Только когда я снова открываю их, она все еще безжизненна.

Через несколько минут появляются врачи скорой помощи. Они задают мне вопросы, на которые у меня не хватает терпения отвечать, а потом говорят, что везут ее в Техасскую больницу общего профиля. Машинально я звоню Саммер и спрашиваю ее, может ли она присмотреть за Зои. Она говорит мне, что встретит меня в больнице. По дороге я звоню родителям Далилы. Ее мама плачет, и в конце концов к телефону подходит ее отец и говорит, что они уже в пути. Как только я подъезжаю к дому, я звоню Ксандеру.

— Коул, как ты? — отвечает он, и я задыхаюсь. Я не могу вымолвить ни слова. Почему так сложно рассказать Ксандеру? — Коул? Ты там?

— Она ушла, — мой голос — не более чем шепот, огромный комок в горле мешает мне говорить громче.

— Что ты имеешь в виду, она ушла? — спрашивает он, его слова выходят медленно.

— Я пришел домой, а она не дышала. Сейчас я в больнице.