Она качает головой.

— Нет, я не хочу знать, — она шмыгает носом. — Жизнь преподносит нам так много сюрпризов. Я бы хотела, чтобы пол ребенка остался сюрпризом, — она смотрит на меня. — Если ты не против.

— Конечно, это так, — я наклоняю голову, чтобы поцеловать ее, но останавливаю себя, вспоминая, что мы больше не те, кто есть.

Доктор делает еще несколько снимков ребенка, затем вручает Далиле влажные салфетки, чтобы вытереть слизь с ее живота. Как только она умывается, я помогаю ей сесть.

— Итак, согласно вашим записям, — говорит врач, глядя на папку в ее руках. — Вы решили отложить любую медикаментозную терапию в течение первой половины вашей беременности. Планируете ли вы начать какой-либо вид терапии сейчас, когда вам исполнилось двадцать недель, или будете ждать до рождения ребенка?

Доктор поднимает взгляд на Далилу, в то же время моя голова поворачивается, чтобы посмотреть на нее. Глаза Далилы расширяются от того, что выглядит как шок, и она прикрывает рот руками.

— Далила... зачем тебе проходить медикаментозную терапию? — я спрашиваю. И тут меня осенило. — Медикаментозная терапия... Как тогда, когда у тебя был... — я даже не могу закончить предложение, прежде чем оказываюсь перед ней. — Далила... У тебя есть... — я не могу произнести это гребаное слово. Это не сорвется с моих губ. Это как Битлджус. Я боюсь, что если я скажу это, это всплывет.

Глаза Далилы все еще широко открыты, и крупные слезы наполняют ее веки. Она медленно моргает, и они стекают по ее щекам, но она не отвечает мне.

— Далила! — я повышаю голос, и рука доктора поднимается, чтобы коснуться моего плеча. Теперь Далила вовсю плачет.

— Коул, пожалуйста, успокойся, — я слышу замешательство и беспокойство в голосе доктора, но я отстраняюсь от нее.

— Далила, я предполагаю худшее, поэтому ты должна дать мне что-нибудь, — умоляю я. — С чего бы врачу спрашивать о том, что ты проходишь медикаментозную терапию?

— Потому что у меня рак, — признается она сквозь слезы.

Далила

Три месяца назад

— Как вы знаете, когда мы взяли у вас анализ крови, мы обнаружили, что количество клеток в вашей крови ненормально, вот почему я вызвал вас сюда, — говорит доктор Мортон. — После полного обследования и встречи с моей командой мы определили, что у вас лимфома Ходжкина третьей стадии, — он на мгновение замолкает, затем говорит: —Мне так жаль, Далила. За все мои годы я никогда не видел, чтобы рак распространялся так быстро.

— Каковы мои шансы? — спрашиваю я.

— Если лечить немедленно, примерно на восемьдесят процентов, — признается он, и мое сердце уходит в пятки при слове «немедленно», потому что мы оба знаем, что я не собираюсь немедленно начинать лечение.

— У вас есть пара вариантов: у вас всего двенадцать недель беременности, поэтому вы можете прервать беременность, и мы можем разработать агрессивный план лечения, или мы можем подождать, пока вы поправитесь, а затем начать лечение. Есть несколько методов лечения, которые использовались беременными женщинами с раком.

— И эти процедуры... Доказали ли они, что не причиняют вреда ребенку?

— Все это слишком ново. Большинство исследований показывают, что они безопасны, но гарантии нет.

— А если я останусь беременной и откажусь от лечения до тех пор, пока не родится ребенок?

Доктор Мортон вздыхает.

— Если вы подождете, пока ребенок родится, прежде чем начать лечение, у рака есть еще девять месяцев для распространения. Я не рекомендую.

— Я не собираюсь делать аборт своего ребенка, — моя рука тянется к животу. — Это мой третий раз, когда я болею раком, и кто может сказать, что если я выживу, то смогу снова забеременеть. По крайней мере, прежде чем я умру, я смогу принести в этот мир другую жизнь.

— Это если ты справишься. Без лечения мы не можем быть уверены, насколько быстро рак распространится.

— Через сколько недель ребенок может выжить, если его вынуть?

— Я не акушер, но перед встречей с тобой я поговорил со своим другом. Он сказал, что девяносто процентов детей, родившихся после двадцати семи недель, выживают, — я подсчитываю в уме. До этого осталось всего пять месяцев.

— Я не собираюсь делать аборт своего ребенка.

— Что, если мы пересмотрим ситуацию через двадцать недель? Увидишь, как широко это распространилось, и действуем дальше?

— Тогда я соглашусь на повторную оценку, но сомневаюсь, что соглашусь на лечение до тех пор, пока не родится ребенок. Как только он или она будут в безопасности, я проведу любое необходимое лечение.

— К тому времени может быть слишком поздно.

— Это шанс, которым я готова воспользоваться. Я верю, что все происходит по какой-то причине. Я сохраню своего ребенка.

— Хорошо, нам нужно будет внимательно следить за вами. Я хочу видеть тебя каждую неделю. Я отправлю всю вашу информацию акушеру, которого вы выберете, и если вы или Коул...

— Я не скажу Коулу... Или моим родителям.

— Далила...

— Нет, это мое решение. Мне больше восемнадцати, и мы с Коулом не женаты. Мы даже не вместе. Я решаю никому не рассказывать, и я разъясняю вам это прямо сейчас, они не должны быть проинформированы ни о чем, касающемся моего рака. Я скажу своему акушеру то же самое.

Коул

У Далилы рак. У моей милой и красивой лучшей подруги третья стадия лимфомы Ходжкина. И поскольку она предпочла нашего ребенка своему здоровью, есть большая вероятность, что она этого не переживет. Я не должен был оставлять ее, но я должен был убраться оттуда. Она хотела поговорить по дороге домой, но мне нужно было время подумать. Итак, когда мы вернулись домой, я убедился, что она внутри, а затем ушел.

Она собирается умереть. Она сказала, что ее будут лечить после рождения ребенка, но может быть слишком поздно. Это распространяется слишком быстро. Вот почему у нее были головные боли, и она была такой уставшей. Я списал это на то, что она была беременна, но это не причина. У нее рак.

Я не знаю, как долго я еду, но когда я смотрю на указатель и вижу, что я в Хьюстоне, я понимаю, куда я направлялся — к Ксандеру. Только я понятия не имею, где он живет и есть ли он вообще в городе. Он мог бы уехать из города на игру. Я съезжаю на обочину и теряю его. Моя голова ударяется о руль, и я плачу сильнее, чем когда-либо в своей жизни. Сильнее, чем я плакал, когда потерял своих родителей или когда потерял свою бабушку. У меня болит горло, сердце и желудок, но я приветствую эту боль. Я не могу поверить, что это происходит. Она собирается умереть.

Прежде чем я могу остановить себя, я набираю номер, который знаю наизусть, даже не уверенный, что он все еще работает. Телефон звонит один, два раза, а затем он отвечает.

— Коул.

— У нее рак, — и просто так, больше не нужно произносить никаких слов. Я знаю, что он на другой линии, потому что я слышу, как он дышит, пока я плачу. Я оплакиваю женщину, которая за последние десять лет стала значить для меня все. Мой лучший друг, мой партнер, мой любовник. Я плачу о годах, которые она никогда не увидит. Ради ребенка, которого она не сможет растить рядом. И когда мое тело чувствует, что не может пролить больше ни единой слезинки, я замолкаю.

— Где ты? — спрашивает Ксандер.

— Хьюстон.

— Пришли мне свое местоположение. Я уже в пути, — он вешает трубку, и я отправляю ему свое местоположение по GPS. Пока я жду его, я просматриваю свои текстовые сообщения. Я вижу несколько из них от Далилы. Она обеспокоена. Прошло пять часов с тех пор, как я ушел. Не желая, чтобы она волновалась, я отправляю ей сообщение, чтобы сообщить, что со мной все в порядке и что я вернусь домой позже. Примерно через двадцать минут раздается стук в мое окно. Я заглушаю машину и выхожу, и еще до того, как моя дверь закрывается, Ксандер заключает меня в объятия, в которых я и не подозревал, что так чертовски сильно нуждаюсь.