— Слушай, он типа... крутой, — шепчет Лейк, хватая бумажные тарелки. Я тем временем достаю салфетки.
Я поднимаю на нее взгляд.
— В каком смысле?
Та лишь плечом пожимает.
— Ну, знаешь... классный игрок. Я тут на днях поискала о нем информацию.
— Он профессионал, так что да, играет хорошо.
— Но, судя по тому, что видела, прошлый год выдался паршивым, — она кривится, а я тихонько усмехаюсь.
К счастью, нас прерывает восторженный визг Монро: обсуждать Хейса, когда он всего в десяти шагах от меня, кажется не совсем честным.
Хейс входит с двумя коробками пиццы; Монро уже вонзила трубочку в напиток и тянет его так, будто участвует в скоростном забеге. Лейк принимается расчищать стол от цветных мелков и бумажек, попутно отвечая на вопрос Линкольна по математике.
Дом просто не узнать – совсем не то, что я застала днем. Искренне надеюсь, что с хаосом покончено, хотя бы на один вечер.
Хейс ставит коробки на столешницу и открывает их.
— Ну как, все наладилось? — спрашивает он вполголоса. В тоне сквозит нерешительность: Хейс явно боится переступить черту, но любопытство – или все же забота? – берет верх.
— Да, все в порядке. Она хочет пойти на ночевку к подруге, а поскольку нужно работать, я сначала отказала. Ну и... все покатилось кувырком. Но сейчас уже мир.
— Рад слышать.
— Сегодня Монро просветила меня насчет появления одержимости бабл-ти.
— Календарь необычных праздников, да? И о чем только Скай думала?
Я раскладываю перед Линкольном и Монро куски сырной пиццы.
— Не знаю, сама ли она это придумала, или Патрик подсобил, а может, Монро подловила ее в минуту материнского раскаяния, но теперь это обязательная программа. Она отметила галочками каждый прошедший день, — жестом указываю на холодильник.
Хейс вглядывается в заламинированный список.
— Тут же буквально на каждый день что-то назначено.
— В этом и суть Национальных дней, — отзываюсь я.
Он легонько пихает меня в бок.
— Язва.
Я смотрю на перечень и на то, какой долгий путь еще предстоит пройти, прежде чем доползем до финиша.
— Легко не будет, — я не в силах скрыть ни раздражения, ни смертельной усталости от одной этой мысли.
— Да не может быть, чтобы она хотела отметить все. Ну то есть, глянь на это... — он тычет пальцем в листок. — Что вообще можно делать во Всемирный день канцтоваров?
— Ну, Хейс, мы мастерили собственную бумагу для писем и украшали ее штампами. У меня потом два дня пальцы были синими.
Он смеется, и от этого звука в груди что-то болезненно сжимавшееся наконец отпускает.
— По крайней мере, попадались и простые варианты. День «Дай пять», например.
— Если не считать того, что Скай хлопала по ладоням буквально каждому встречному: по дороге в школу, на обратном пути и даже на занятиях танцами.
Хейс снова заходится смехом, и в этом столько искренности, что тепло разливается по той части сердца, которую всегда будет неодолимо тянуть к нему.
— Какой садист это выдумал? Они что, задались целью свести родителей с ума?
— Поверь, уже на вторую неделю я готова была выследить и придушить автора, но теперь это крест до конца года, так что остается только смириться. Напомни-ка, к чему готовиться завтра?
Смеясь, Хейс прикусывает губу, снова сверяется со списком на холодильнике и только потом встречается со мной взглядом.
— День космоса.
— Потрясающе, как раз чего-то «простенького» мне и не хватало, — качаю головой. — И что, по-твоему, должна делать?
— Купи то сублимированное мороженое. Помню, в детстве в музее я его обожал.
— Ну конечно, я же только и делаю, что по музеям за космонавтской едой бегаю, — я картинно закатываю глаза.
Хейс улыбается.
— Следующий совсем легкий – День братьев и сестер. И Всемирный день смеха.
— К счастью, попадаются и адекватные варианты, — перевожу взгляд на Монро: та сидит за столом, с упоением тянет через трубочку бабл-ти, напрочь забыв о пицце. Гнев на всю затею испаряется, как капля воды на раскаленном песке. — Она выглядит счастливой.
На глаза наворачиваются слезы – Монро рада, а это все, чего я хочу. Чтобы дети были счастливы.
Хейс, должно быть, ловит мой взгляд, потому что негромко произносит:
— Да, она и правда чудо.
Мы берем тарелки и присоединяемся к детям за столом. Хейс устраивается рядом, случайно задевая меня бедром. Разве я не должна была вымотаться до полусмерти? Но стоит ему оказаться так близко, как внутри что-то предательски вспыхивает.
Линкольн откладывает бумаги, и я обещаю проверить их позже. Пока мы едим, он без умолку расспрашивает Хейса о матче. Тот пускается в подробности, и – боже – симпатия становится только глубже, когда Хейс признается, как нервничал, выходя на позицию бьющего в девятом иннинге. Как боялся оплошать и не дать Деккеру добежать до дома, лишив команду победы.
— Но вы же все равно выиграли? — уточняет Лейк.
Хейс кивает.
— Выиграли. Но так везет не всегда. Бывало полно случаев, когда игра шла наперекосяк и именно я вылетал в страйк-аут30.
— «Кольтс», вперед! — выкрикивает Монро, поднимая стакан с бабл-ти.
— Да, Хейс, радуйся. Это триумф, — я кладу руку ему на предплечье.
Хейс поворачивает голову. Наши взгляды встречаются, и на мгновение перед глазами всплывает его образ со времен колледжа, в бейсболке козырьком назад. Образ парня, которого не могла перестать хотеть; того, кто целовал меня в темном углу, заставляя забыть обо всем на свете.
— Спасибо, — голос звучит глухо, будто с трудом.
— Впереди еще много таких дней, ведь ты лучший игрок в лиге, — я стараюсь улыбнуться как можно непринужденнее.
Линкольн тоже поднимает стакан, но, думаю лишь потому, что Хейс – единственный профессиональный спортсмен, с которым он знаком лично. Я-то знаю: в «Кольтс» полно других игроков, от которых Линкольн без ума.
Мы продолжаем болтать о том, как у кого прошел день, а затем Лейк заводит речь о ночевке. Она будет тематической, так что нужно подыскать какой-нибудь наряд в стиле «Изысканной Нэнси»: бижутерию и перьевое боа. А еще купить подарок имениннице – я делаю себе мысленную заметку, понимая, что позже это обязательно надо записать. Мозг и так перегружен, я постоянно что-то забываю.
— Так ты ее отпускаешь? — спрашивает Линкольн.
— Ага, она пойдет, — мы с Лейк переглядываемся и улыбаемся друг другу.
— А кто тогда будет за нами присматривать? — хмурится Монро. — У нас же «День маникюра»! Кто накрасит ногти? Лейк обещала!
Господи, «День маникюра». Просто прелесть. Найти бы того, кто составил этот список, и запихнуть его автору прямо в глотку.
Хейс пристально наблюдает за разговором.
— Я что-нибудь придумаю. А пока ешь пиццу и наслаждайся вечером. Осталось еще четыре дня, чтобы все уладить, — я слабо улыбаюсь Монро.
Хейс вытирает рот салфеткой.
— В пятницу? Я могу.
Именно поэтому я и не хотела заводить об этом речь.
— Ты умеешь красить ногти? — спрашивает Монро, и ее глаза загораются.
— Она любит всякие навороты, — вставляет Линкольн, бросая на Хейса многозначительный взгляд: мол, ты хоть понимаешь, во что ввязываешься? — Придется крепить стразы.
— Справлюсь, — отзывается Хейс. — В смысле, я мог бы отвезти тебя в салон. Днем, правда, матч, но к ужину я должен освободиться. Во сколько там ночевка?
Хейс прикидывает время в уме так, будто это его прямая обязанность, и пресечь размышления нужно как можно скорее.
— Хейс, я разберусь. Живи своей жизнью и не беспокойся.
Желваки на его лице на мгновение сжимаются, но тут же расслабляются – так быстро, что кажется, будто я себе это внушила.
— Нет, я пойду. «День маникюра» – звучит весело. Может, я и себе ногти накрашу, — он подмигивает Монро.
Монро ахает и подается вперед.
— А еще там делают массаж рук! — она поднимает ладони и широко растопыривает пальцы.
Мне бы тоже не помешал маникюр. И немного массажа. Желательно руками Хейса.
