Алекс

Саундтрек : Jack Curley — Stand Still

Я бы просто взбешен! Я хотел ее до жути столько времени, держался, как мог, а все свелось к выяснению чертовых отношений. Ну не чертовых, конечно. Эмма была мне дорога, но говорить о чувствах в такой момент я не хотел вообще. Я в принципе не хотел говорить. Стонать, часто дышать, наращивать темп, слушать и впитывать ее стоны — но не говорить. Но в итоге, я ушел не удовлетворенный и загнанный в угол самым серьезным вопросом.

Когда девчонки, с которыми я проводил время однажды, хотели встретиться второй раз, а я по неопытности соглашался, то это всегда приводило к выяснению каких-то чувств и отношений. Они всегда хотели большего, а я — нет. И вскоре я понял, что каждая девушка хочет отношений, а не только потрахаться (почему Мел в этом списке не было, я задавался вопросом только сейчас). Но с Эммой все началось с другого. И все это было для меня ново, мне в принципе тяжело было думать в других категориях — честности и верности, не говоря уже о сокровенных признаниях. Я даже не задавался вопросом, любил ли я когда-то.

Сейчас я шел домой пешком, понимая, что к возвращению домой мне точно стоит остыть и умерить пыл. И я думал, что, пожалуй, я любил в этой жизни только маму и Вики. И это было так естественно. Вики — моя сестра, и я любил бы ее любой, это факт. Маму я любил за ее мягкость, заботу и теплое отношение ко мне. Любил ли я отца? Думаю, нет.

Рано или поздно Эмма услышала бы от меня эти три слова, я так думаю. Но мне предстояло разобраться в самом себе и в этом окружающем меня мире прежде, чем связывать свою жизнь с другим человеком признаниями. Мое признание сейчас было таким: я ее хотел, она мне нравилась как девушка. И я хотел с ней встречаться. На этом пока было все.

Я шел, теребя кулон, подаренный ей. Все ее чувства, все ее отношение ко мне всегда было пропитано любовью и заботой, даже, когда я говорил ей обидные вещи в прошлом. Когда я открыл ее подарок тогда в лагере, я прослезился второй раз за тот вечер, потому что все это было так лично. Слова на кулоне и ее обещание быть рядом. Она знала мою боль и верила, что у меня будет свой путь, Эмма верила в меня. И это давало сил. Что, если я сейчас поступаю как мудак? Неужели мне было так сложно сказать ей эти три слова, и каждый получил бы то, что хотел. Я с первого раза услышал ее, но сделал вид, что не понял. Я испугался внезапной серьезности всего, что происходило между нами, как будто это все случилось за один день. Но это ведь не так. Может, мне тоже стоило сказать Эмме те слова, которые она хотела услышать от меня, как поступила она с этими чертовски важными словами в этой металлической круглой штуке у меня на шее? И я подумал, что попробую разобраться и в этом неведомом для себя чувстве. Может, когда-нибудь я скажу ей эти слова, но только тогда, когда буду точно уверен.

Так я добрел до дома, вообще не замечая самой дороги, машин, веселых компаний, проходящих мимо. Доходило одиннадцать, а я был дома, хотя сегодня вообще не планировал приходить. И я заносил ноги над ступеньками так медленно, как только мог, потому что знал — дома меня не ждет ничего хорошего, и к этому надо подготовиться.

Как и предполагалось, отец сидел в гостиной на своем любимом месте, фоном шел какой-то боевик, но он смотрел в окно. Услышав мои шаги, он повернул голову в мою сторону и сказал:

— Сядь сюда, сын, — он кивнул на кресло по соседству и выключил телевизор.

«Ну, представление начинается!» — подумал я и опустился в кресло.

Какое-то время он молчал, и я даже уже было собрался начать сам, но он заговорил первым:

— Та девушка… Эмма, кажется, да?

Я кивнул, не глядя на него, мне очень интересны были сейчас мигающие огоньки за окном, хотелось переместиться к одному из них и просидеть на нем всю ночь. Может, и стоило так сделать вместо того, чтобы идти сюда…

— Это та самая, о которой мы тогда разговаривали?

Я снова кивнул.

— Значит, ты меня не услышал, — он закусил нижнюю губу, провел языком по зубам и цокнул. — Я не люблю, когда меня ослушиваются.

— Я не твой подчиненный. Я твой сын. Со своими желаниями и целями.

— Я понял, понял, — он поднял руку в капитулирующем жесте. — И я горд тем, что у тебя такой характер. Хотя, раз уж ты пришел сегодня домой в таком виде, — он многозначительно поднял брови, — значит, все пошло не так, как ты планировал, сынок.

Как он меня раздражал. Особенно бесила эта насмешка на его лице, которая словно всегда говорила вместо слов: «Ты ничтожество! Ты еще такой ребенок!». А я еще задавался вопросом, люблю ли я его. Любимые люди так не поступают, они не давят не больные места, они сопереживают и поддерживают. Хотя с чего я решил, что от него я могу ожидать такое? Я просто молча поднял на него глаза. Это была провокация, и лучше на нее не вестись.

— Она диктует тебе свои условия, да? Похоже, она совсем не похожа на тех, с кем ты раньше… виделся.

— Это вообще не твое дело.

— С такими непросто, — как ни в чем ни бывало продолжал он. — Судя по тому, что я от нее услышал, у нее свое мнение на все. Она возьмет тебя в оборот, как только сможет. Будешь у нее мальчиком на побегушках.

Я снова промолчал, но сжатые в кулаки руки и белеющие костяшки выдавали всего меня с потрохами.

— Никто из Вайлдеров никогда не был подкаблучником, Алекс, — отец встал и начал мерить шагами комнату. — У всех мужчин нашей династии были соответствующие женщины. И ты не будешь исключением. Она тебе не пара.

Он остановился ко мне спиной и смотрел в окно. Сделал глоток.

— А ты не думал, что я люблю ее? — во мне все еще теплилась надежда оказать ему сопротивление и выйти победителем.

— Если бы ты любил ее, ты бы заступился сегодня за нее, не оставил бы ее одну отбиваться от меня. Кажется, она посмелее тебя будет.

— Да пошел ты, — я резко встал, давая понять, что разговор закончен.

— Сядь, — приказал отец серьезным тоном и развернулся ко мне.

Мы стояли напротив друг друга.

— Упрямец, — ухмыльнулся он. — Весь в меня. Но ничего, может, жизнь это исправит. Завтра вечером я уезжаю с командой на Эверест, ты помнишь об этом, разумеется. Разберись пока со своими чувствами, а когда я вернусь, я не хочу больше слышать об этой девчонке ничего.

— А не то что? — с вызовом спросил я. — Лишишь меня наследства и перспективы такой же несчастной жизни, как у тебя?

— Да причем здесь ты? Я потолкую с твоей подружкой уже по-другому. Сегодня для первого впечатления я был довольно вежлив.

— Ты не посмеешь и пальцем ее тронуть.

— Это не потребуется, будь уверен. Для тебя в этой жизни многое уже решено, вы с ней из разных миров. Брось ее сейчас, и никому не придется потом страдать.

Я развернулся и направился в свою комнату. Полный бред, что он несет?

— Я серьезно. Обещай мне это, сын.

— Да пошел ты, — отрезал я второй раз за сегодня, вкладывая в эти жалкие слова всю боль и ненависть.

Для отца всегда были чужды взаимоуважение и понимание. Не знаю, что в нем нашла мама много лет назад, но даже от этого не осталось и следа. Она действительно была только приложением к нему. Я никогда не знал, что интересно ей самой, чем она занимается в свободное время, с кем общается. Она просто существовала по умолчанию и все. И от этого понимания сейчас стало грустно. И, конечно, я знал, что у Эммы есть свои амбиции и цели, и такая жизнь ей была бы чужда. Но и я этого не хотел. В отношениях, которые я себе представлял когда-то, я и моя жена были бы партнерами. Дико для Вайлдера, да? И когда появилась Эмма, я осознал, что с ней я на равных. Впервые. Меня не пугало то, что эта модель семьи категорически отличалась бы от той, что принята в нашем элитном обществе. Меня пугали угрозы отца и его отношение к Эмме. Это однозначно были не пустые слова, но что за ними скрывалось — я не знал. Пока не знал. И не понимал, что делать и что предпринять, потому что следовать его желаниям я, разумеется, не хотел.