— Спасибо.

И я подняла глаза на него. Он был слишком высокий, какой-то недосягаемый для меня — коротышки. В этот момент он улыбнулся, а руки его все так же лежали на моей талии, держась за узел. Он подшагнул ближе, и мне пришлось еще выше поднять подбородок. Взгляд мой выражал немой вопрос. Я на секунду отвела свои глаза от его, потому что выдерживать его взгляд было непросто, и интуитивно посмотрела на его губы. Случайно, это получилось само собой, но отвести взгляд теперь было уже невозможно. Я столько раз смотрела на его губы, я знала, какие они красивые. Они были красивы, даже когда он нагло усмехался, глядя мне прямо в лицо. А сейчас и говорить нечего...

Внутри все застыло в ожидании, как затишье перед бурей. Я опустила подбородок, выражая некоторое упрямство, потому что мне нужно быть сильной, я не хотела первой сделать то, о чем потом могу пожалеть. Пусть он это сделает. Он коснулся своей теплой ладонью моей щеки, по телу сразу пронеслась волна мурашек, а потом большим пальцем нежно поднял мой подбородок обратно и, как только наши глаза встретились, поцеловал меня.

Я столько раз представляла себе этот момент, но он был даже на один процент не похож на то, как это было в реальности. Его губы были мокрые и мягкие, а еще очень приятные и… удивительно нежные. Как у такого наглеца, который столько раз целовал разных девушек и вытворял всякое такое, о чем я даже подумать не могла, могут быть мягкие губы?! Я отогнала от себя мысли, что он делает это, наверное, в сотый раз и старалась просто наслаждаться. Он то мягко целовал мою верхнюю губу, то покусывал нижнюю, а мое тело рассыпалось на мелкие осколки от этих новых неизвестных ощущений. Покусывая их, он, словно, показывал свой строптивый характер, это было напоминание о том, каким столько лет я его видела. Его пальцы гладили мое лицо, а другой рукой он сильнее прижимал меня к себе за затылок, а губы… эти сводящие меня с ума губы успевали расплываться в довольной усмешке между нежными поцелуями.

Время вокруг словно остановилось. Мне было все равно: холодно ли на улице, дует ли ветер, идут ли мимо люди. Были только мы вдвоем и его губы, ласкающие меня так, что внутри зарождалось что-то совершенно новое, неизвестное. Его руки обжигали тело даже через одежду, я так не хотела, чтобы это заканчивалось, но Алекс чуть сильнее оттянул мою нижнюю губу, чуть прикусил ее до боли и отстранился. А я сделала глубокий вдох, потому что, оказывается, не дышала. Его глаза были туманом: обычно голубые, сейчас они были затянуты серой дымкой и стали еще притягательнее. Я нашла в себе силы, чтобы, все еще смотря в них, тихо заговорить первой. Улыбка так и играла на опухших губах.

— Это твой ответ?

— Эмма, ты мне нравишься, я хотел бы посмотреть, что у нас получится, — выдохнул он, а я удовлетворенно отметила про себя, что румянец этому ловеласу не чужд. — Но я вообще-то не собирался спешить. Но ты требовала ответа, и вот он, — он запустил руку в свои волосы и немного взъерошил их. — Обычно я опускал эту стадию отношений, ну ты понимаешь. Но ты мне интересна как человек. Впервые.

Он проводил меня до спортивного комплекса, куда я обычно ходила на теннис, рука его так и лежала на моей пояснице, как будто он приклеил ее, и я всю дорогу ощущала жар на губах и там, где были его руки, и там, где я хотела бы, чтобы он касался меня. Мы почти не разговаривали, каждый думал о случившемся. Прощаясь, он еще раз вернулся к нашему разговору:

— Я понял тебя насчет этого парня. И не вправе запрещать тебе с ним общаться. Но я ему не доверяю. Тебя ему не доверяю.

— Джеймс уважает чужие границы и никогда ко мне не прикоснется, зная, что я с тобой. И раз у нас появилась определенность в отношениях, то он эти границы примет, что бы там ни было у него на уме.

В этот раз он деликатно поцеловал меня в щеку и ушел, но теперь поцелуя в щеку мне было уже мало! Всю первую тренировку в этом году я пропускала подачи и ошибалась так много, как никогда раньше. Мой мозг явно был больше занят фантазиями об этом наглом, самодовольном, кудрявом и невероятно красивом парне, который сегодня объявил меня своей девушкой. И кто посмеет сказать, что это не уважительная причина?

Ночью мне снова приснился сон про маскарад. Я танцевала с Алексом, он был в красивом, черном, дико притягательном смокинге, держал меня за талию, плотно прижимая к себе и кружил, кружил, кружил. Вокруг смеялись и танцевали другие, но я видела только его. Потом я подняла глаза на его губы, он приблизился ко мне и поцеловал так страстно, что мое тело затрепетало и требовало какого-то продолжения, о котором я совершенно ничего не знала. Но когда он отстранился и посмотрел на меня, я испугалась и отпрянула от неожиданности, потому что его глаза теперь были черные с ярко-желтыми крапинками. Прямо как… у того незнакомца.

Алекс

Саундтрек: Dierks Bentley, Brothers Osborne — Stranger to myself

Вся эта ситуация невероятно сводит меня с ума. Надеюсь, этому типу хватит мозгов не сказать Эмме, что я ответил ему тогда. Я всегда знал, что мое эго шло вперед меня, но тут я не подумал, конечно. Одно его слово и не видать мне Эммы. И любой исход был плох: скажет ей правду — не факт, что она ему поверит, конечно (но зная мою репутацию — не был я в этом уверен!), а с другой стороны — не скажет ей, но будет как коршун следить за мной. Так что в моменте я был однозначно красавчик, что вывел его из себя, но в долгую не сыграл уж точно…

Разумеется, в моих словах была доля правды. Я не привык к отношениям без секса. Точнее, так: я привык к сексу без отношений. А с Эммой все совсем иначе. Все десятки девушек, которые у меня были, покрутили бы пальцем у виска, но не поверили, что я могу состоять в каких-то отношениях, что я могу встречаться с кем-то больше двух раз и говорить о чувствах. Но с ней все получилось странно: спустя столько лет я волею случая открылся ей, и это заложило во мне ряд противоречий. Я теперь не мог и не хотел поступать с ней так, как поступал с другими. Она была мне не такой, как все. Но при этом я чертовски не привык вести интеллектуальные беседы с девушками, обсуждать с ними свои планы на жизнь и уж тем более — свои проблемы. Я привык к иному времяпрепровождению. Но вот быть в отношениях, зависеть от кого-то, дорожить кем-то — это что-то совершенно новое для Алекса Вайлдера. И пока я не понимал, как все совместить. Но я точно знал, что теперь я хочу не только душу Эммы, которую она мне и так отдала столько лет назад, но и всю ее. Правда, на это ей нужно время, и я готов подождать. Все, что я сказал тогда этому Джею (о, я намеренно не собирался называть его как-то иначе!), пусть и окрашено было не совсем приятной лексикой, но было правдой. Ни одна девушка никогда не могла устоять передо мной, и уж тем более Эмма.

Я по-прежнему не хотел афишировать отношения. Не потому, что это привлекло бы пристальное внимание к Эмме всех сплетниц школы, хотя это тоже довольно веская причина, а дело было в том, что я все-таки побаивался отца. Он был против моих отношений с Эммой, а если он все-таки узнает, то достанется и мне, и ей. Мы с ней проводили довольно много времени вместе, урывая минуты после занятий до ее тренировок или когда я встречал ее после них. Но еще больше мы переписывались. Я замечал, что ждал ее сообщений, часто поглядывая на экран. Проводить день рядом с ней без нормальной возможности пообщаться — то еще преступление, поэтому я компенсировал это с лихвой, заваливая ее сообщениями. Иногда даже во время занятий.

Мне нравилось смотреть на нее, когда ей приходили уведомления. Лицо мгновенно покрывалось румянцем, она несколько секунд смотрела на телефон, словно сомневаясь, останется это сообщение или исчезнет, и только потом ловко смахивала вбок экран блокировки, а у меня загоралось «Печатает…». Я ловил с этого своеобразную эйфорию. А еще негодующий взгляд подруги Эммы. Вообще в виду отсутствия живого общения с Эммой в самой школе, я пользовался своими привилегиями первого красавчика школы и подкалывал всячески ее: безобидно, но так, чтобы щечки вспыхивали. А она, как обычно, брала учебник и заряжала им мне по плечу, потому что выше просто не достала бы. И никто ничего не замечал, а мы существовали в этом своем мире, понятном только нам двоим.