В некотором роде мы с Эммой были неправильной парой: мы не ходили в кино, не ходили в клубы или на вечеринки, будучи загружены репетициями и тренировками. И это было так непохоже на мою прежнюю жизнь. И пока я пытался распробовать эту новую жизнь на вкус.

Мы были неправильной парой и в другом. Было все-таки то, о чем мы еще не говорили. Секс. С Эммой всё шло медленно, слишком медленно для меня. Иногда, когда мы целовались, я чувствовал, как кровь приливает к вискам, дыхание сбивается… и она отстраняется, улыбается — и всё. Я пытался гнать эти мысли, говорил себе, что она не готова. Но где-то глубоко под этим пониманием росло простое физическое желание, и вместе с ним — страх. Страх, что в потоке этих грязных сплетен она никогда не решится. Я никогда не начинал с дружбы. У меня всегда было быстро, просто, без лишних слов. С ней всё было иначе.

И поэтому я с некоторых пор вообще перестал говорить о сексе с друзьями. Обычно бахвальство занимало большую часть времени в раздевалках перед тренировками, но все, как я уже сказал, стало другим. Не уверен, что я вообще распространялся бы о близости с Эммой, даже случись у нас что-то, но сейчас… Парни, прикидывающиеся моими друзьями, по-свойски толкая меня в плечо, как-то спросили:

— Ну как там твоя отличница, бро?

Я закрыл шкафчик чуть сильнее, чем стоило, и глухо ответил:

— Всё нормально.

— Правда, что отличницы — горячие штучки? Ты уже убедился? — подлил масла Сэм.

Я промолчал. И в раздевалке тоже повисла тишина. Но в ней уже был шёпот, который я мог распознать: «Вайлдера динамят».

— Чувак, — Эйден улыбнулся, но глаза оставались холодными, — а ты уверен, что она не проводит время с этим… Макэвоем?

Я резко захлопнул дверцу шкафчика.

— Они даже не общаются, — процедил я.

— Слухи на пустом месте не появляются, — отозвался он, как будто это была истина в последней инстанции.

Я вышел из раздевалки, чувствуя, как кровь стучит в висках. Хотелось остаться тем, кто отмахнётся шуткой, но не получалось. Уже нет. Когда дело касалось Эммы, я переставал быть прежним — и это пугало и злило одновременно. И с этим нужно было что-то делать. Определенно.

Эмма

Саундтрек: Parov Stealr , Karafizi — In Between

Только мне настолько морально легче переносить все эти издевки и даже стало ощутимее легче дышать, как меня снова вызвала к себе директриса.

— Эмма, в прошлый раз я спрашивала у тебя, знаешь ли, какая репутация у Алекса Вайлдера. Но теперь меня волнует другое — твоя репутация и то, что о тебе говорят, — настрой у нее был явно решительный, потому что она сидела на краю стула и полностью подалась ко мне навстречу, сложив руки на стол.

— Я понимаю, почему вы переживаете. Но я вас заверяю, это только слухи.

— Откуда они берут начало? Давай ты лучше сама меня просветишь, потому что я могу это выяснить и другим путем.

Директриса у нас была хорошей женщиной, понимающей и довольно молодой, современной. Поэтому я рассказала ей всю правду: о нашем знакомстве с Джеймсом в рамках организации мастер-класса, о их противостоянии с Алексом в лагере и о том, что эти слухи распустили Мелани и Джейн, потому что обе раньше состояли в отношениях с одним и другим соответственно.

— Как у вас у подростков все сложно, я уже и забыла, каково это…

— Не то слово. Хотя я, кажется, узнала это только сейчас.

— Вижу, ты держишься, но всё равно хочу, чтобы ты знала: школа не закрывает на это глаза. Я приму меры. И ещё — серьёзно подумай о встрече с нашим школьным психологом. Иногда поговорить с ней проще, чем с друзьями или семьёй.

— Спасибо, я подумаю, — тихо сказала я.

— И помни, — её голос стал мягче, — слухи пройдут, но то, как ты себя поведёшь сейчас, останется в памяти. Не позволяй им сломать тебя.

Я кивнула. Вышла из кабинета с чувством, что меня снова рассматривали под микроскопом, но, по крайней мере, миссис Донован была на моей стороне. Раньше я отличалась только положительными достижениями, то теперь в моем послужном списке находилось разное. И далеко не каждый хотел разбираться в правдивости слухов.

Как-то на днях, когда я немного потеряла бдительность из-за предстоящего теста по математике, дверца моего шкафчика резко захлопнулась, едва меня не задев. Мелани. Обычно я обходила их за милю или же старалась вообще никак не взаимодействовать на общих занятиях, но тут она подошла первой.

— У вас уже было? — спросила она.

— Что, прости? — опешила от неожиданности я, тактичности ей явно не занимать.

— Ты спала с Алексом? — она сложила руки на груди демонстративно и правда ждала от меня ответа.

— Ищешь новый повод для сплетен? — огрызнулась я, закрывая шкафчик. — У меня нет ни малейшего желания с тобой общаться, Мелани. А обсуждать такое — тем более.

Я уже почти повернулась и ушла, но она успела произнести:

— Алекс любит, когда девушка сверху. Только двигайся быстрее, а то он еще уснет, — и тут уже она развернулась, махнув волосами прямо около моего лица и ушла.

Брррррр! Как же меня бесит эта сука! Мало того, что я и так переживаю, и думаю как раз о первом сексе с Алексом, так еще и она буквально залезла к нам в постель. То же мне опытная советчица. Хотя… О господи. Все это было просто отвратительно.

Но было и еще кое-что. Вообще в последние дни я много думала о тех словах Джеймса. Меня поразил его ответ. И заставил действительно задуматься о том, люблю ли я Алекса по-настоящему. Ведь не существует объективного восприятия и понимания любви. Никто не скажет тебе вместо тебя самого: любишь ты человека или нет. Любовь ведь бывает такой разной: буйной или спокойной, внезапной с первого взгляда или прорастающей в тебе годами. Ты можешь чувствовать трепет каждый раз, когда ты с любимым человеком, и это будет любовь, а может, трепета уже нет, но ты бежишь со всех ног домой, чтобы увидеть родное лицо. Ты любишь тогда, когда у тебя все прекрасно, и тогда, когда ты ненавидишь почти весь мир. Этому чувству нельзя приказать остаться или уйти, оно слишком своенравно и не подчиняется ничьим законам. Оно либо есть, либо его нет. Оно дает все или не оставляет тебе ничего. Я прочитала столько романтических историй о любви, в каждой из них было столько боли и страданий на пути к этой самой любви, что я уяснила: любовь — это труд, и за нее нужно бороться. Наверное, поэтому, как только я влюбилась в Алекса, я сразу поняла, что этот путь любви не будет легким. А может, я поэтому и влюбилась именно в Алекса? Потому что никогда не искала простых путей.

По всем клише, он не должен был быть героем моего романа. Тот Алекс, которого я полюбила очень давно, еще даже не зная толком. Оторва, первый красавчик, душа компании, лидер, остроумный и слишком улыбчивый парень, но который не проявлял ко мне ничего, кроме потребительского отношения. И я даже тогда я не могла приказать себе не любить его. Сейчас же Алекс был совсем другим для меня. Он стал открытым, внимательным, я увидела в нем заботу о сестре, о маме, его сопротивление отцу, трудные жизненные метания — то, что было скрыто под маской Короля.

Этого Алекса я любила по-настоящему, как-то иначе, принимая все его светлые и темные стороны. Я знала, что он больше не причинит мне боль и не обидит меня. И поэтому обнажая перед друг другом души, я не могла не думать о том, чтобы обнажить и тело. Я хотела этого, хотела близости с Алексом, и мое тело предательски отзывалось на все его прикосновения мгновенным жаром в тех местах, где он касался меня. Мне захотелось большего, и я даже, кажется, чувствовала, что готова. За исключением одного момента.

Когда я намекнула Джулс об этом, пока мы шли с занятий, она насторожилась. И приняла серьезный нравоучительный вид, словно сейчас меня ждет какая-то тирада. Выслушав все мои мысли, она подвела черту:

— Так ты любишь Алекса?

Она слушала меня вообще?

— Да, Джулс. Неужели ты сомневалась в этом все эти годы, черт?