Я не привык извиняться и просить. Год назад я бы даже подумать не мог, что окажусь здесь сейчас, с ней. Но она молчит, просто слушает. А я продолжаю, пытаясь сказать все, что так долго сидело в голове. И теперь самое главное — не облажаться еще раз.

— Я прочитал письмо отца. Он признался в письме, что любит меня. И что мы можем распорядиться Скалой по своему усмотрению, — я начал с другого конца, подбираясь к сути, надеясь, что она все изменит.

Эмма вздохнула, а я краем глаза заметил, что она вытерла слезы.

— Я очень рада за тебя, Алекс. Каждый ребенок нуждается в родительской любви. Это то, что должно тебя исцелить, правда.

“Ты меня исцелишь!” — хотелось мне сказать, взять ее лицо в свои руки и целовать, целовать эти мокрые от слез щеки, чтобы она никогда, никогда больше не плакала из-за меня.

— Мы продали Скалу, — продолжил я, стараясь говорить ровно. — Вики так решила. Теперь я свободен от этих обязательств и могу делать, что действительно хочу. Понимаешь, я свободен? Нет ни отца, ни долга, нет ничего, что мешало бы…

— Алекс… — снова закачала головой Эмма, прерывая меня, как бы говоря, что это тоже ничего не меняет.

Но я продолжал:

— В письме отец признался, что он не мой отец. Он написал об этом в личном письме мне, которое я прочитал только вчера, — тараторил я заготовленную речь. — Я так долго откладывал чтение этого письма…Он усыновил меня, когда мне было три, а родной мой отец погиб, когда мне было пять месяцев. Разбился на мотоцикле.

— О боже… — Эмма прикрыла рот рукой и впервые посмотрела на меня. — Значит..

— Мы с тобой не кровные брат и сестра, Эмма, — я заговорил медленнее, подбирая слова.

Какое-то время мы сидели в тишине.

— Алекс, мне так жаль,что тебе пришлось через все это пройти, правда. Это ужасно несправедливо, и я очень хочу, чтобы ты был счастлив, несмотря на все.

— Значит, мы.. — начал было я.

— “Нас” больше нет. И я боюсь, это ничем не исправить, Алекс, — всхлипнула Эмма. — Ты разбил мне сердце и не один раз. Я простила тебя, я благодарна тебе за этот опыт, но я не могу этого забыть. Не могу просто вычеркнуть последние полгода из своей жизни.

— Я знаю, знаю, малышка, — мое сердце разрывалось изнутри, а голос срывался. — Я испытал такую боль от потери тебя, какую никогда не испытывал. Я совершил много ошибок и заплатил за них.

Эмма только качала головой, а слезы все текли по ее щекам. Я аккуратно прикоснулся пальцами и попробовал смахнуть их, сказав:

— Есть еще кое-что.

— Что? — с вызовом спросила Эмма и посмотрела мне прямо в глаза.

Я взял ее руку, и она не одернула ее. Это дало мне капельку надежды, я выдохнул и продолжил:

— Только с тобой я хочу пить кофе, сидя в нашем парке на лавочке. Только с тобой я хочу обниматься зимними вечерами, только тебя хочу держать вот так за руку и целовать так жадно, словно ты сейчас исчезнешь. И только тебя не хочу никогда больше терять. Я чувствую к тебе то, что никогда раньше не чувствовал ни к одной девушке. Черт, я даже репетировал эту речь несколько часов, — говорить мне было все сложнее. — И пусть моя чувства не такие, как в кино или твоих любимых книгах, пусть наша история не начинается с любви с первого взгляда, пусть наш путь к друг другу был извилистым и полным преград, но ты завладела моим сердцем и забрала его с собой, когда ушла. Но отныне я сделаю все, чтобы ты была счастлива. Я люблю тебя, Эмма.

Что в ее глазах? В них слезы и …любовь? Или обида? Я, наконец, признался ей, сказал те самые слова, которые она так ждала от меня. Но что, если я опоздал? Однако я все-таки должен закончить.

— Эмма Харди, ты будешь моей?

Она сделала вдох, чтобы ответить.

КОНЕЦ