Эти осенние тренировки давались мне особенно тяжело, потому что я не был общительным и любезным инструктором, я говорил четко и по делу, и, если большинство учеников воспринимали это как данность, то родители были не в восторге от меня, потому что я всегда был честен, а не заговаривал зубы, расхваливая их детей, чтобы содрать с них побольше денег. Здесь была важна практика и упорный труд, а не какие-то таланты и регалии — на них было плевать. Многим было этого не понять, но Тим всегда был уверен во мне и доверял моему методу отбора учеников.

Сегодня я как обычно возвращался с тренировки, часы доходили десять вечера. Эмма так и не написала мне по итогу их с пижоном похода в кино, из-за чего настроение у меня стремительно катилось вниз. Я и сам не знал, почему меня это волнует, но внутри без спроса разрасталось какое-то странное чувство темноты и злости.

Почти у дома я заметил, что входная дверь чуть приоткрыта, тогда я тихо спрятал телефон в карман — осторожность не помешает. Я медленно зашел в дом и заглянул в гостиную. Работал телевизор, отец спал на диване, я сразу почувствовал этот едкий запах, но мой мозг отказывался осознавать реальность, хотя никогда в жизни я не забуду запах алкоголя и вусмерть пьяного человека. Из ванной я услышал журчание воды и тихие всхлипы. Я чуть приоткрыл дверь, но не сразу понял то, что увидел: мама сидела на краю ванной, в руках держала зеркало, в ее пальцах были салфетки, а рядом аптечка. Я зашел, а потом только увидел ее лицо, когда она подняла его на меня. Оно было частично в крови, и в некоторых местах уже проступали синяки. В горле встал ком вместе с нарастающей волной воспоминаний, которые как картинки одно за другим сменялись перед глазами. Мама заметила меня и сказала:

— Джеймс, не надо.

Я почти уже рванул в коридор, но она крепко схватила меня за руку и твердо сказала:

— Джеймс, нет.

Я закрыл глаза, пытаясь собраться: холодное спокойствие во мне проигрывало битву нарастающему гневу, который вот-вот был готов завладеть мной.

— Все нормально, он не специально.

Я молчал, восстанавливая дыхание, и только желваки на лице ходили-туда-сюда. Я думал, что мне стоит предпринять на этот раз. В висках стучало. Через несколько бесконечно долгих минут я предложил:

— Поживи у Натали. Хотя бы немного.

— Завтра поговорим. Иди спать.

Отца снова уволили. И он снова начал пить. И снова поднял руку на мать. Это никогда не было «вовремя», всегда этот его срыв и слабость только усугубляли наше положение. Мы жили небогато даже в хорошие времена, но, когда отец срывался, то вовсе дело было плохо. Матери сложно было тащить все на себе. И в такие моменты я, конечно, пытался ей помочь, находя временную подработку. Но сделать это сейчас, когда у меня и так полный аврал, — почти нереально. Я подумаю об этом, но не сегодня и не завтра. Несколько дней точно ничего не решат, но мне нужно привести себя в чувство. А прежде — нужно было выплеснуть эту ненависть. Если не на отца, то куда-то в пространство, иначе она поглотит меня.

Несколько дней я жил словно в тумане. Монотонно существовал по инерции, страшась того, что могут принести эти изменения. Я не причинил ему вреда тогда, потому что мама попросила, но моя ярость требовала выхода, поэтому на следующий день после заката солнца я пошел туда, куда ходил обычно несколько лет назад. Это всегда помогало мне снять стресс и держать себя в каком-то подобии адекватного состояния. Жаль, что следы оставались: на руках, лице, теле. Мама работала днем, брала сверхурочные после окончания рабочего дня и приходила домой только поздно вечером, а рано утром снова уходила. Чтобы не пересекаться с отцом. И она не уехала к Натали. Пока. Но несколько дней можно было точно не переживать за нее, потому что отец, трезвея, сразу принимался за новую бутылку, коих выставлено у него на столе было немало. У меня было время.

Про Эмму и пижона я тем более думать не мог. Меньше всего я хотел с ней сейчас пересекаться в школе. Она ни за что не должна заметить, что у меня что-то не так. Потому что она не из тех, кто промолчит, она захочет помочь. А мне это не нужно. Я должен со всем справиться сам. Всегда справлялся и в этот раз справлюсь.

Но в один из этих чертовых одинаковых дней она все-таки поймала меня в коридоре. Я носил черную толстовку теперь каждую пару: она закрывала мои кисти почти до кончиков пальцев, надежно маскируя синяки на груди, руках и в особенности — на кистях, а мое лицо, на удивление, даже оставалось нетронутым. Замечания преподов насчет толстовки меня шибко не заботили, пока это не дойдет до завуча или директора, но я был на хорошем счету, ведь каждая школа захочет получить такого выпускника. Эмма окликнула меня, но я не отозвался — сделал вид, что не услышал и чуть ускорил шаг, но она развернулась и потянула меня за руку, вытаскивая из толпы. Хватка у нее стальная, когда ей что-то нужно.

— Джеймс, стой же ты! Я тебя потеряла, где ты пропадал несколько дней? — ее проницательный взгляд внимательно изучал меня.

Я собрал волю в кулак, принял непринужденный вид:

— Я был тут, как и всегда.

Она заметила мое уставшее, посеревшее от стресса и бессонных ночей лицо, и ее губы приоткрылись, а зрачки расширились. Казалось, еще секунда — и она все поймет. Но что «все»?

Эмма медленно спросила:

— Ты в порядке?

— Как и всегда.

Что я мог ответить? Уж точно не этой девушке я покажу когда-либо свою слабость.

— У меня тест, мне надо идти.

Она растерялась и крикнула мне вслед:

— Ты помнишь про наш мастер-класс завтра? Все в силе?

Я молча, не оборачиваясь, кивнул и вновь скрылся в толпе школьников.

Утром в пятницу я еле как открыл глаза. Я, видимо, отключил будильник или просто его проигнорировал. Пожалуй, стоит дать себе день отдыха, тем более что особо важных пар не предвиделось. Дома было тихо, только еле слышно работал телевизор. Я взял телефон. Куча уведомлений свалилась на меня и зарябила в глазах. Я не без усилий смог выделить их них знакомое «Эмма Харди» и задержал взгляд: «Эмма Харди впервые за долгое время изменила свой статус». Ну-ка. Палец сам тыкнул на экран. Раньше у нее в статусе было типичное «Все сложно», говорящее все и одновременно не говорящее ни о чем конкретно, но вчера вечером она стерла его. Теперь там красовался розовый цветок и сердечко. Этих девчонок фиг поймешь, вот что это значит? То «все сложно», то сердечки… И с какой стати я вообще пялюсь на ее статус? В глубине души я понимал, что все это значит: пижон все-таки смог пробить ее крепость. Вопрос скорее в том: почему меня так волнует какая-то болтливая девчонка и ее любовь? И почему вдруг стало казаться, что день стал еще более отвратительным, хотя хуже некуда?

Я решил, что мой вечерний уже теперь ежедневный ритуал я перенесу на обед. До мастер-класса у меня есть время, а на нем я должен быть равнодушен, как всегда. Я буду держать свои эмоции при себе во что бы то ни стало.

Поспав еще несколько часов, я быстро умылся, замотал кулаки, оделся во все черное и вышел из дома, даже не взглянув на отца. Я знал: он там же, где и всегда.

Эмма

Саундтрек : St. Paul feat The Broken Bones — Apollo

Утро началось прекрасно! В последние несколько дней я почти жила в телефоне, мы с Алексом постоянно переписывались. Интересно, что столько времени история нашего диалога была пустой. Но как все поменялось теперь! Он не слал мне сердечек или каких-то признаний. Хотя я в глубине души, конечно, и хотела этого, но мне казалось, что намного правильнее сначала узнавать друг друга, а потом влюбляться. Хотя девичий мозг иногда думает совсем иначе. Даже без признаний написанные Алексом «Спокойной ночи!» или «Доброе утро, Эмма!» были слаще всего сейчас. Я просыпалась и засыпала с его сообщениями. Я витала в облаках, но старалась сохранять здравый смысл хотя бы в области учебы. На парах Джулс подозрительно поглядывала то на меня, то на Алекса, когда мне приходило очередное сообщение от него. Ей это все не нравилось, не нравилась перемена во мне. Но я наконец-то была счастлива!