— Оно не было бы моим тогда, — прошептала Вики, и они обнялись.

Я почувствовал себя лишним и вышел из гостиной, но краем уха услышал:

— Он не читал письмо? — спросила мама у сестры.

— Еще нет, я так думаю, он бы сказал.

— Да…

И последние их слова снова вернули меня к мысли о письме. И я решил, что прочту его тогда, когда со Скалой все будет улажено, чтобы я не мог передумать, если вдруг слова отца натолкнут меня на такие мысли. Я должен жить свою жизнь. Я так хотел поделиться новостями о предстоящей продаже альпклуба с Эммой, я знал, что на обрадуется этому. Но стоило, пожалуй, дождаться момента, когда мы хотя бы найдем покупателя.

Я опасался, что Скалу могут вообще не купить или что продажа затянется на месяцы или, что сильно хуже, — годы. Но уже через две недели, в конце июня, сделка состоялась. Один из знакомых отца, которого он иногда брал с собой в любительскую группу в несложные экспедиции, Брайс Рид, быстро откликнулся на предложение. После подписания договора груз с моих плеч, наконец, упал.

— Прежней Скалой это место уж не будет без Уолтера, но, ребята, я отдам ему дань, обещаю, ваш отец был чудесным проводником и большим профессионалом, — пожимая мне и Вики руку, сказал Брайс.

— Что есть, то есть, спасибо, — вежливо ответил я.

— Двери Скалы для вас всегда открыты.

Мы вышли из Скалы в последний раз. Встали около входа в здание и долго вглядывались в то место, которое практически было нашим вторым домом. Я приобнял сестру.

— Есть результаты экзаменов? — вдруг спросила Вики.

— А то, — улыбнулся я.

— Выкладывай, — нетерпеливо произнесла Вик.

— У меня все шик! Могу рассчитывать на любой колледж, учитывая еще и то, что мисс Линкорн написала мне офигенное рекомендательное письмо.

— И что ты выбрал? — не унималась Вики.

— Ни-че-го, — самодовольно произнес я. — Мой выбор — не выбирать ничего, Вик. Я хочу поработать, поступлю в следующем году, когда пойму, куда хочу.

У Вики практически отвалилась челюсть.

— Но…

— Никаких но, — я приложу палец к своим губам, призывая ее к молчанию. — А теперь идем праздновать! Куплю тебе тот отвратительный жуткий хот-дог!

— Да пошел ты, Алекс, — рассмеялась Вики, но пошла за мной в сторону киоска почти вприпрыжку.

— Идешь послезавтра на бал? — опять с полным ртом начала разговор сестра.

— Какой еще бал?

— Ежегодный бал-маскарад в конце июня, Алекс, не прикидывайся. Ты никого не пригласил? — сосиска так и норовила выпрыгнуть у нее изо рта, видимо, тоже ожидала моего ответа..

Воспоминания о последнем маскараде нахлынули на меня волной, я вздохнул и покачал головой. Вики прожевала, а потом медленно, проговаривая каждое слово, сказала:

— Это твой последний бал, ты должен пойти.

— Я не хочу. Я вообще забыл о его существовании. И я почти не видел никого полгода, что мне там делать?

— Быть Королем. Как и всегда, — уверенно ответила сестра, кажется, я уже догадывался, кто займет мое место через пару лет в статусе Королевы. — Любая девушка захочет пойти с тобой, точно тебе говорю.

— Мне не нужна любая, — я знал, что я упрям, как осел.

Вики недовольно покачала головой.

— Эмма идет с Джеймсом, — произнесла она наконец.

— Что? И ты мне говоришь это только сейчас? — я мгновенно оживился.

— А что это меняет? Ты же помнишь, о чем мы с тобой говорили…

— Да. Но я не могу, просто не могу ему позволить быть с ней. Только не ему. Этот тип целый год ошивался вокруг нее, только выжидая момента и вот!

— Алекс, это не твое дело больше…

Но я даже слушать не хотел. Я пойду на этот чертов маскарад и будь что будет.

— Ты сама напомнила мне про бал. И теперь я иду.

Алекс

Саундтрек: Pa Sheehy — Drop Me in the Ocean

На следующее утро я наконец взял в руки письмо, намереваясь, поставить галочку в мысленном списке давно висящих дел.

Я встал рано, потому что всю ночь не мог сомкнуть глаз. Спокойно умылся, побрился, причесался. Открыл кулон и прочитал и так известную мне надпись, выдохнул. Налил себе кофе, разогрел какую-то булочку из холодильника, медленно разрезал ее и обильно смазал сливочным маслом, и всем видом пытался не показать себе, что сейчас произойдет что-то важное. Но сердце предательски быстро стучало.

“Алексу Вайлдеру,

Сын. Возможно, я никогда не говорил тебе столько слов, сколько сейчас собираюсь написать. Я писал вам с сестрой письма перед каждой своей экспедицией, потому что ни на секунду не забывал, как опасна моя работа. И каждый раз, уходя в горы, я так сильно жалел о том, как мы расставались перед этим. Я никогда не умел держать язык за зубами, а ты никогда не был покладистым парнем. С тобой тяжело, ты неудобный ребенок, ты делаешь, что вздумается, выходишь из-под контроля, заставляешь маму переживать о тебе не на шутку, а мои волосы — седеть при каждом “Да пошел ты”, которое далеко не раз ты сказал мне за все эти годы. Ты жутко выводил меня из себя тем, что ты понятия не имеешь, что ты хочешь, но точно знаешь, чего ты не хочешь. И ты не хочешь заниматься Скалой. Не спорю, мне тяжело всегда было это принять. Я злился, пытался вывести тебя из себя, чтобы понять, чего же ты хочешь, но недавно я понял, кажется.

Быть родителем подростка — непросто. Быть нелюбимым родителем подростка — еще тяжелее. Я понял то, что в твоем возрасте не знать, чем ты хочешь заниматься, — это вообще-то нормально. И нормально то, что ты не хочешь пойти по моим стопам. Все, что ты чувствуешь, нормально. Ты не был удобным ребенком, но именно это дает тебе возможность узнать самого себя. Пользуйся этим до конца, сын.

Теперь о Скале. Ее я оставляю Вики. В случае моей преждевременной смерти я, как ты помнишь, просил тебя взять на себя ответственность за принимаемые в Скале решения до совершеннолетия сестры. Но, как я написал и ей, так пишу и тебе, вы вправе распорядиться Скалой по своему усмотрению. Я понимаю, что это может оказаться непосильной ношей. Принимайте решения вместе.

Как я уже писал, быть нелюбимым родителем тяжело. Но есть ведь куда еще тяжелее? Например, быть не родным родителем, родителем не по крови, а по необходимости. Ты теряешься в мыслях, Алекс, я понимаю. Боюсь, что мне не хватило бы смелости сказать тебе это в живую, потому что я вообще перестал бы что-то значить для тебя. Я откладывал этот разговор годами. Но я не твой родной отец. Я трус, потому что оставил тебя одного сейчас разбираться с этим всем. Но я боялся потерять ту нить, которая все еще связывала нас. Я полюбил твою маму, когда тебе было три. И я, однажды совершив серьезную ошибку, принял это как дар — возможность исправить то, что я натворил. И я пытался быть тебе отцом, но этому нигде не учат, к сожалению. Я делал ошибки и делаю их по сей день, но я старался взрастить в тебе мужество, силу, стремление быть лучшим, чтобы добиться успеха, — все то, что ценил сам. Мне жаль, что я так и не нашел к тебе подход, а твое сердце так и осталось для меня закрыто. Но, несмотря на все, я всегда считал тебя своим сыном и любил. Но любить у меня, похоже, получалось плохо в этой жизни.

PS. Кстати, еще о любви. Я знаю об Эмме, а ты уже, вероятно, знаешь, что она моя дочь. Одной из причин, по которой я не хотел, чтобы вы общались, был наш уговор с ее матерью, а другой — твоя репутация как первого ловеласа в школе. Ты знаешь, как я отношусь к Вики, и понимаешь, почему я никогда бы не позволил ей быть с таким ловеласом, как ты. То же самое об Эмме. Но ты меня удивил тем, как раскрылся за эти несколько месяцев с ней. А что, если это правда любовь? Кто я такой, чтобы мешать ей? Я не написал в письме Эмме ничего о том, что вы с ней не брат и сестра, поэтому оставляю за тобой решение, если, когда ты прочитаешь это письмо, она будет по-прежнему важна для тебя.

Позаботься о трех моих девочках так, как никогда не мог сделать я. У тебя точно получится лучше, Алекс. Я уверен, ты найдешь свое место в этой жизни. Будь счастлив.