— Значит, ты с нами, — говорит Элария, не тратя время на лишние обходы.

— Разумеется, — отвечает Ривен, приподняв бровь. — Кто-то же должен следить, чтобы вы обе не угробили себя раньше, чем доберетесь до нужного коридора. И, если уж совсем честно, — он бросает короткий взгляд по залу, полный откровенной брезгливой усталости, — сидеть здесь среди этих людей уже настолько душно, что я скоро сам начну кусаться. Так что да, я с вами.

Я невольно оглядываюсь на зал, где советники и впрямь снова сбились в маленькие кучки, переговариваясь вполголоса, и от одной этой картины меня опять начинает тянуть наружу сильнее прежнего. Ривен замечает это по одному моему взгляду и наклоняется к нам, сразу собираясь в дело.

— Ладно, — говорит он уже совсем тихо, быстро переходя к главному. — Теперь, когда мы все дружно решили, что сидеть тут дальше — плохая идея, скажите мне самое важное. Куда именно мы идем и насколько безумный у нас план по шкале от “очень” до “Селина придумала”.

Я скрещиваю руки на груди, уже чувствуя, как уголок рта сам собой дергается.

— К Эзару, — отвечаю я прямо. — Элария должна с ним поговорить. Если она сможет достучаться до него, у нас появится шанс через него повлиять на Мирель.

Ривен слушает молча, только в глазах у него быстро меняется выражение, насмешка уходит, уступая место внимательности. Он коротко кивает, потом проводит языком по разбитой губе и смотрит сначала на Эларию, потом снова на меня.

— Да. Похоже на единственный план за сегодня, в котором есть хоть какой-то смысл. Значит, идем быстро, тихо и без героизма там, где без него можно обойтись. Я отвлекаю дверь, вы выходите первыми.

— И как ты собираешься ее отвлекать? — спрашивает Элария, глядя на него в упор. — У двери не мальчишки стоят, которых можно напугать кривой ухмылкой. Это стража Каина. Если ты просто начнешь шуметь, они не отвернутся, а наоборот вцепятся в тебя и нас заодно прижмут к стене раньше, чем мы сделаем два шага.

— Очень просто. Я подойду к двери и начну делать то, что у меня получается лучше всего.

— Что? — спрашиваю я, сразу прищурившись и уже заранее понимая, что ничего хорошего сейчас не услышу.

Каин

Люди внизу у ворот снова и снова бросаются на двери, и с каждым ударом во мне все сильнее поднимается злость на то, во что их превратили. Они кричат, пытаются карабкаться по камню, бьют кулаками по железу, и в их лицах уже ничего не осталось от обычных людей, которые еще утром прятались по домам. В них живет только слепой порыв, подстегнутый чужой волей, с одной-единственной целью — прорваться внутрь.

Стрелять по ним нельзя.

Я уже несколько раз ловлю себя на том, что взгляд сам ищет лучший угол для лучников, лучшее место для залпа, и всякий раз тут же обрываю эту мысль. Это мои люди. Мой город. И даже если сейчас они идут на меня, давя друг друга и рыча, как загнанный скот, я не имею права превращать оборону в бойню. Селина права. Мирель именно этого и добивается. Хочет, чтобы мы сами начали резать их ради удобства обороны.

Я стою у самых ворот вместе со стражей, держа ладонь на рукояти меча и не сводя глаз со створок, которые уже ходят ходуном под ударами. Еще немного, и железо с деревом не выдержат. Мои воины упираются в ворота плечами, кто-то кричит, кто-то хрипло зовет подмогу, а по ту сторону уже глухо врезается в забор тяжелое бревно, неизвестно откуда взявшееся у этой обезумевшей толпы.

— Не жмитесь! — резко бросает Адарис, перекрывая общий грохот. — Уперлись и держим!

Я невольно перевожу взгляд на него. Густую копну волос, которую Адарис носил раньше, состригли, чтобы было меньше шансов увидеть в нем Дариана. Хотя сейчас, в этом хаосе, я не уверен, что кто-то вообще обратил бы на это внимание. При всей своей слишком породистой, возвышенной внешности Адарис оказывается совсем не бесполезным в бою. Воин из него хороший. Это и не удивляет. В тех старых историях о войне с Ксарией, где все победы приписывали Дариану, в сражениях стоял именно Адарис.

Я смотрю на трясущиеся под ударами створки и понимаю, что должен думать о том, как сдержать натиск, но мысли сами уходят к Селине, оставшейся в зале совета и наверняка уже ненавидящей меня за то, что я запер ее там. Я пытаюсь отрезать это, заставляя себя следить за воротами и шумом снаружи, но выходит плохо. Слишком многое для меня сейчас держится на том, чтобы она осталась жива. Селина всегда злится, когда я пытаюсь защитить ее, отодвигая в сторону. Но я не могу иначе. Если с ней что-то случится, жизнь потеряет смысл. Я хочу вернуться к ней живым. Хочу увидеть, как она снова улыбнется мне той своей чуть ироничной улыбкой, когда все это закончится. Хочу услышать, как она скажет мне что-нибудь резкое и теплое одновременно, потому что именно так она всегда говорит, когда боится, но не хочет показывать.

— Ваше Величество! — окликает кто-то из капитанов за моей спиной. — Если убить тех, кто держит с ними связь, толпа очнется.

— Должна, — отзываюсь я, вслушиваясь в хаос снаружи. — Только для этого их надо сначала найти.

А их нет.

Я уже посылал небольшой отряд обойти ближайшие переулки, рассчитывая, что кто-то заметит эридов, держащих эту толпу, но они вернулись ни с чем. Потом выходил сам, пытаясь найти Мирель, потому что не верил, что она станет прятаться так далеко от удара, который сама и направляет, но и ее нигде не было. И тут до меня наконец доходит вся странность происходящего. Было бы слишком просто и слишком глупо направить толпу людей на ворота, рассчитывая, что мы просто перебьем своих же. Мирель не стала бы тратить силы на такой грубый и прямолинейный ход.

Меня прошибает холодом сильнее, чем от ветра. Потому что все мгновенно встает на место.

— Это обманный маневр…

Проклятье…

— Адарис! — бросаю в его сторону, — Держи стену и ворота! Не давай им прорваться!

Не дожидаясь ответа, срываюсь с места и бегу через двор. Сердце колотится тяжело и быстро. Если они прорвались внутрь, если они сейчас внутри замка…

Я мчусь мимо испуганных слуг и напряженных стражников. Ноги сами несут меня к дальней части замка, к старому крылу. И чем ближе я подбегаю, тем яснее слышу тихий стон. На земле лежат раненые воины. Один из них сидит, привалившись спиной к стене, и держится за бок, где плащ уже потемнел от крови. Другой лежит неподвижно, но еще дышит. Третий пытается подняться, но падает обратно.

Я подбегаю к тому, кто сидит, и опускаюсь на одно колено.

— Что здесь произошло?

Мужчина поднимает на меня мутные от боли глаза. Губы у него дрожат, когда он пытается говорить.

— Эриды, Ваше Величество... прорвались внутрь... через западный вход... с ними их главная... кажется... кажется, она сама...

Я сжимаю его плечо сильнее.

— Куда?

Он судорожно втягивает воздух, собирая последние силы.

— В тронный зал, — выдыхает он, глядя мимо меня расширенными глазами. — Они направились в тронный зал.

Я поднимаюсь так резко, что полы плаща хлещут по сапогам, и уже через вдох снова бегу. С каждым шагом во мне все сильнее поднимается злость, от того что Мирель так легко перехитрила меня. Пока я ждал удара спереди, она спокойно пробралась в замок. Я должен был понять это раньше.

У самых дверей тронного зала я замедляюсь, на ходу убирая меч в ножны и быстро проверяю, на месте ли камень безмолвия, заколотый брошью в рубашку под броней. Нащупываю его пальцами и только после этого толкаю дверь.

В тронном зале стоит тишина, как перед грозой. Высокие окна ловят тусклый свет рассвета, свечи в настенных канделябрах дрожат от сквозняка, и весь этот свет ложится прямо на трон.

На мой трон.

На нем, закинув ногу на ногу, сидит Мирель. Белое одеяние стекает по темному дереву, тяжелая коса стелется на плече, одна ее ладонь покоится на подлокотнике, вторая расслабленно лежит на колене. Сбоку от трона, чуть позади, стоит Эзар со сложенными перед собой руками и лицом, на котором застыло холодное равнодушие.