— Потом, Элария, — отрезает он твердо, накрывая мою руку своей. — Сначала твое здоровье, потом все остальное.

Он мягко отстраняется, и решительно выходит. А я все еще не знаю, чего во мне больше сейчас: облегчения или страха от того, что сейчас в замке начнется что-то, что уже нельзя остановить.

Мира суетится, ставя кувшин с водой и доставая из шкафа чистые полотенца, с глазами, полными вины и тревоги.

Дверь открывается без стука, и в комнату входит пожилая женщина. Волосы ее совершенно седые и собраны в тугой, аккуратный пучок на затылке. Лицо широкое, морщинистое, но удивительно спокойное, а глаза — выцветшие от времени, смотрят с такой добротой, что от одного этого взгляда хочется опустить голову и замереть. За ней следует фигурка Вивиан, она тянет лекаря за рукав, жестами показывая на меня, и я вижу, как она переживает.

— Я Хельма, — представляется женщина низким, но теплым голосом, подходя ближе и ставя сумку на стол. — Принц Адарис срочно послал меня. Давай посмотрю, девочка, не бойся, я не кусаюсь, только лечу, и руки у меня легкие, заживет быстро.

Вивиан кивает мне ободряюще, жестами показывая «все хорошо», и садится в уголке на стул.

Мира начинает суетиться еще сильнее. Она подает чистую ткань, наливает воду в миску, ставит рядом мазь, которую Хельма достает из сумки.

Лекарь берет меня за подбородок, поворачивая голову, чтобы осмотреть затылок.

— Я видела и хуже. Раны с войны зашивала, детей от лихорадки выводила, — она осторожно раздвигает волосы, и я морщусь от боли — рана жжет, кровь запеклась коркой, но при прикосновении снова течет.

— Глубокая, но не до кости, — заключает Хельма. — Камень был тяжелый, но череп цел. Повезло, могло быть хуже. Теперь плечо покажи.

Я стягиваю хартан, морщусь сильнее. Вивиан подходит ближе, жестами спрашивает «больно?», ее глаза полны детской тревоги, и я киваю слабо, улыбаясь, чтобы успокоить.

Мира подает миску с водой, Хельма смачивает ткань, осторожно промывает рану на голове, потом на плече.

— Мазь с огневицей, — бормочет лекарь, доставая баночку с густой, желтой пастой. — Заживит быстро и не даст воспалиться.

Вивиан смотрит на мазь, глаза ее темнеют, она жестами показывает «плохо», но Хельма гладит ее мягко по голове.

— Не бойся, милая. В мази сок разбавленный, безопасный.

Вивиан садится обратно, но глаза ее все еще тревожные.

Хельма наносит мазь на раны, жжение сначала усиливается, потом уходит, оставляя прохладу, и я выдыхаю облегченно, хотя голова все еще кружится.

— Теперь забинтуем, чтобы все держалось на месте, — бормочет она себе под нос, доставая из сумки лоскут ткани с легким ароматом лаванды. — Сначала голову, девочка. Не вертись, сиди спокойно.

Я киваю, стараясь не двигаться. Хельма накладывает мазь еще раз, тонким слоем, а потом начинает оборачивать ткань вокруг моей головы.

— Принц Адарис… он беспокоился, когда посылал меня, — бормочет Хельма, делая последний виток и затягивая узелок у виска. — Не часто я вижу его таким. Почти никогда.

Я смотрю на нее, удивляясь теплоте в голосе, когда она говорит об Адарисе.

— Вы давно его знаете?

Хельма кивает, не отрываясь от работы, уже берет второй лоскут ткани и переходит к плечу.

— Давно, девочка. Я принимала роды у королевы Лиоры. В ту ночь, когда близнецы появились на свет. Дариан первым родился, а Адарис вторым. Королева… она увидела его, второго, и отвернулась, назвала проклятым, сказала, что одного наследника достаточно, что второй принесет только беды. Король Ровен решил скрыть его, объявил только Дариана, а Адариса сначала отдали мне на воспитание, потом передали другой няне. Королева никогда не принимала его, даже смотреть не хотела, а Дариан рос в свете, любимый, мягкий, потому что знал — он один, он наследник. А Адарис видел это, чувствовал, и эта боль сделала его жестоким. Он не монстр от рождения, девочка, он стал таким, потому что мир сделал его тенью, а тени всегда темные.

Я слушаю, чувствуя, как внутри все холодеет и теплеет одновременно. Адарис, отвергнутый матерью, скрытый отцом, воспитанный как оружие, и эта его музыка… эта печаль в нотах — не маска, а правда, которую он прячет.

Хельма заканчивает бинтовать плечо, легко похлопывает меня по здоровой руке, и только тогда выпрямляется, вытирая руки о чистое полотенце, которое Мира уже держит наготове.

— Спасибо, что рассказали, — шепчу я искренне. — Это многое объясняет.

Хельма мягко улыбается, собирая сумку.

— Береги себя, девочка. И его тоже. Адарис не показывает, но он нуждается в той, кто увидит в нем свет. Вивиан, пошли, оставим ее отдыхать.

Девочка подходит ко мне, жестами показывает «выздоравливай». Как только дверь за ними закрывается, Мира берет порванный плащ с пола, складывает его аккуратно, хотя ткань в крови и грязи.

— Госпожа, вам нужно отдохнуть. — бросив плащ в корзину, она подходит к столу и, налив воду в стакан, протягивает его мне. — Выпейте, это поможет. Я добавила мелиссы, чтобы успокоить нервы. Вы такая бледная.

Я беру стакан, чувствуя, как тело ноет от ушибов, пальцы дрожат, вода прохладная, с легкой горечью трав. Делаю глоток, ставлю стакан на столик, и смотрю на Миру, которая все еще стоит, не зная, куда девать руки.

— Спасибо. Ты права, мне нужно отдохнуть. Иди Мира. Я… я хочу побыть одна.

Она неохотно кивает, бормоча что-то о компрессе на ночь и выходит в коридор, оставляя меня в комнате с дрожащим светом лампы и с горьким запахом огневицы, который все еще висит в воздухе.

Я поднимаюсь с края кровати, подхожу к зеркалу, опираясь на столик, чтобы не упасть. В отражении вижу себя — бледную, с усталыми глазами, высохшими губами. Рана пульсирует, но это не самое плохое. Самое плохое — слова Хельмы, которые эхом отдаются в голове, не давая покоя.

Адарис. Отвергнутый с рождения, скрытый, как ошибка, которую нельзя показывать. Королева отвернулась от него, король использовал как оружие, брат рос в любви и заботе. И эта боль… она выковала из него того, кем он стал — холодного, жестокого, с маской, под которой прячется раненый мальчик, так и не узнавший материнской ласки.

И его музыка, те ноты, что лились из рояля, — они были отчаянным криком, которого одинокий принц никогда не издаст вслух.

***

Только я успеваю надеть сорочку, как дверь вдруг с грохотом распахивается, ударяясь о стену, и Адарис врывается внутрь. Он сжимает девушку за шею — той самой служанки, которая напала на меня. Лицо ее перекошено от боли и страха. Принц толкает ее в спину с такой силой, что она падает на колени передо мной.

— На колени, — рычит он низким голосом, полным ярости, бьющей волной его имфириона. Он подходит к ней, дергает за волосы вверх, чтобы она смотрела на меня снизу. — Смотри на ту, кого ты посмела тронуть камнем и ножом, и проси прощения, пока я не сломал тебе шею за эту дерзость, медленно, чтобы ты почувствовала каждую секунду.

Девушка громко всхлипывает, тело ее дрожит, слезы капают на пол, лицо искажено болью смешанной с отчаянием.

— Простите… — хрипит она наконец. — Простите, госпожа… я не хотела… простите!

Адарис холодно смотрит на нее сверху вниз, дергает волосы сильнее, так, что она вскрикивает.

— Не хотела? — шипит он, рука его поднимается, хватает ее запястье, выворачивает так резко, что сустав хрустит. — Ты бросила камень в голову моей хладнице, резала ножом, хотела убить и говоришь «не хотела»? Проси прощения как следует!

Девушка рыдает громче.

— Простите… пожалуйста… простите меня… я не хотела… отпустите… я больше не буду… клянусь… простите!

Адарис смотрит на нее обжигающим взглядом, пальцы сжимаются на ее запястье, и она вскрикивает, изгибаясь на полу.

— Кто приказал тебе? — требует он. — Кто подослал? Или ты сама решила поиграть в героиню? Говори, или я сломаю твою руку прямо сейчас, а потом вторую, и ты будешь ползать, умоляя о смерти.