Он на секунду замолкает и замечаю, как уголок его рта едва дергается.

— …человека, — заканчивает он спокойнее.

Я хмурюсь.

— У меня не было никакого обряда. Ни с кем. Я вообще никого не чувствую, — добавляю, качнув головой. — Ни людей, ни эридов, ни… даже его.

Имя я не произношу, но Эзар понимает и так.

— А как вообще ощущается эта связь? Та самая нить, о которой ты говоришь. Как ее чувствуют?

— Не знаю, Селина. Я ни с кем не сливался. Я могу лишь пересказать то, что говорили другие. Для кого-то это было притяжение, тянущее в нужную сторону. Для кого-то это ощущалось, как уверенность, что человек находится там, за стеной, за дверью, за лесом, и стоит только закрыть глаза, чтобы понять направление. А кто-то ничего не чувствовал, кроме утраты прежнего восприятия. Такие эриды просто переставали ощущать остальных и понимали, что весь мир сузился до одного источника.

Я некоторое время молчу, обдумывая его слова.

— То есть… — произношу медленно, пытаясь сформулировать мысль, — эта связь работает как притяжение? Душа тянется к душе?

Эзар несколько секунд наблюдает за мной, потом качает головой.

— Не только. Слияние — это притяжение не только душ, Селина. Это притяжение тел и крови тоже. Именно поэтому в обряде используют три печати. Печать души, печать крови… и печать тела. Каждая из них закрепляет связь глубже предыдущей.

— Печати? — переспрашиваю, не до конца понимая.

— Я сам никогда не видел этот обряд, — произносит он с легкой тенью задумчивости. — Долгое время он оставался тайной. Такие вещи проводились за закрытыми дверями, и знали о них только те, кто был непосредственно связан с ритуалом. Но… — он делает короткую паузу, взвешивая, стоит ли говорить дальше, — одна эрида все же рассказала мне о нем.

Я собираюсь расспросить подробнее, но в этот момент внутри головы вдруг возникает странное ощущение, сначала едва заметное, словно где-то очень далеко тонко звякнул металл. Я моргаю, оглядываясь вокруг, пытаясь понять, откуда он идет, но туман по-прежнему тихо движется между деревьями, и вокруг нет ничего, что могло бы издать этот звук.

Эзар замечает, как я замираю.

— Что с тобой? — спрашивает он внимательнее.

Я медленно поднимаю голову, прислушиваясь к звону, который становится громче.

— А ты этого не слышишь? — спрашиваю я, щурясь и оглядываясь между деревьями.

Эзар на секунду замирает, действительно прислушиваясь, потом качает головой.

— Нет. А что именно я должен слышать?

Звон становится неприятнее, начинает вибрировать где-то за глазами, и я раздраженно отмахиваюсь, проводя ладонью по виску.

— Ничего, — говорю коротко. — Забудь.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь вернуть разговор туда, где он был, потому что если начну сейчас разбираться с этим ощущением, то только окончательно потеряю мысль.

— Ты говорил о трех печатях, — продолжаю я, стараясь говорить спокойно. — Душа, кровь и тело. Что это вообще значит? Как они закрепляют эту связь?

Я поднимаю на него взгляд, но в тот же момент звук резко усиливается.

Он перестает быть звоном и превращается в тяжелый гул, который начинает вибрировать так сильно, что темнеет в глазах.

— Что… — выдыхаю я, не удерживая равновесия и сгибаясь пополам, потому что давление становится невыносимым.

Эзар мгновенно оказывается рядом, его рука ложится мне на плечо, удерживая, когда я едва не теряю равновесие.

— Что с тобой, Селина?

— Голова… она раскалывается… что-то гудит… — выдыхаю я, чувствуя, как каждое слово отзывается новой волной боли. Я пытаюсь вдохнуть глубже, но вдруг ощущаю другое, еще более странное чувство.

Холод медленно поднимается из груди, расползается по рукам, по шее, по лицу, и я резко смотрю на свои пальцы, потому что кожа начинает покрываться тонким серебристым налетом. Иней. Сначала едва заметный, словно пыль, потом все плотнее.

— Проклятие… что это?.. — шепчу я, потому что гул в голове становится невыносимым, и вдруг что-то теплое начинает медленно течь по лицу. Я поднимаю руку, касаясь щеки, думая, что плачу, но пальцы становятся липкими. Кровь. Она течет из глаз, тонкими теплыми струйками, и на секунду я просто смотрю на нее, не понимая, почему это происходит.

Гул становится оглушительным, холод поднимается выше. Ноги подкашиваются, мир перед глазами начинает расплываться в серебристой дымке, и я падаю на колени, не чувствуя удара о землю.

— Селина, смотри на меня.

Я пытаюсь поднять голову, но мир плывет, рассыпаясь серебристыми пятнами. Туман, деревья, лицо Эзара, черные нивелии на коре, все смешивается в одно холодное марево. Кровь продолжает течь из глаз, почти горячая на фоне инея, расползающегося по коже.

Эзар хватает меня за плечи, резко разворачивая к себе. Он начинает растирать мои руки быстрыми, сильными движениями, пытаясь разогнать холод силой, хотя иней идет изнутри и уже поднимается к горлу.

— Держись, — произносит он твердо, проводя ладонями от моих плеч к локтям и обратно, сбивая с ткани тонкую ледяную крошку. — Слышишь меня? Держись, Эла…

Пальцы немеют, дыхание становится тяжелым. Тело начинает застывать, и последнее, что успеваю увидеть сквозь мутнеющий туман — глаза Эзара. Потом все окончательно растворяется в тьме.

Селина

Холод возвращается раньше сознания.

Я жадно втягиваю воздух, резкая боль проходит через грудь, заставляя вздрогнуть, потому что каждое движение грудной клетки отзывается новым уколом, как если бы внутри что-то долгое время было заморожено, а теперь начинает возвращаться к жизни слишком резко.

Я лежу на чем-то мягком. Пальцы едва шевелятся, когда я пытаюсь поднять руку, и легкая корка соскальзывает с кожи тонким хрустом. Моргаю, разгоняя мутную пелену перед глазами, и вижу собственную ладонь. Она покрыта инеем. Серебристые иглы тянутся вдоль пальцев и запястья, тонко сверкая в тусклом свете свечей. Медленно провожу ладонью по лицу, и пальцы становятся липкими. Кровь уже подсохла на коже, склеив ресницы, и от прикосновения по щеке проходит глухая боль, заставляя меня поморщиться и прижать руку крепче к виску, где все еще гудит тяжелый остаток того звона.

Я умерла за Гранью. Мысль приходит как удар, и я замираю, прислушиваясь к собственному дыханию.

Пытаюсь вдохнуть глубже и вдруг понимаю, что что-то не так.

Я жду.

Секунду.

Еще одну.

Прислушиваюсь к тому месту, где еще недавно было тихое и уже привычное движение. Но там пусто.

Сердце не бьется.

Несколько мгновений я просто лежу, потом опускаю руку на мягкий шерстяной плед подо мной и делаю еще один осторожный вдох, стараясь не обращать внимания на то, как тяжело расправляются легкие. Очертания комнаты постепенно проясняются, и я понимаю, что нахожусь в доме Эзара. В его комнате в реальном мире.

В этот момент раздаются голоса.

Сначала я думаю, что мне мерещится. Звук доходит глухо, сквозь стену и ватную тяжесть в голове, но потом один из голосов становится резче.

— …почему она до сих пор не открыла глаза? — спрашивает знакомый до боли голос за дверью. — Ты сказала, что вернешь ее, а она лежит здесь уже третий день и не дышит.

Я сжимаю край пледа, и внутри все резко переворачивается, потому что это он, мой Каин. Голос его звучит совсем рядом, и я не понимаю, как такое может быть, ведь я только что была в тумане за Гранью, а теперь он здесь, и я слышу каждое слово, которое он бросает холодно и резко, будто приказывает, а не спрашивает. Меня тянет к нему так сильно, что хочется сразу встать, не думая о боли, дойти до него, коснуться, обнять и убедиться, что это правда, а не обман Грани.

— Я сделала все, что могла, — отвечает женский голос с легкой ноткой раздражения, и я узнаю в нем Мирель. — Дальше Селина должна справиться сама. Телу нужно время. Душе тоже.

— Тогда сделай что-нибудь еще, — требует Каин. — Сейчас. Не говори мне про время. Я не для того вытащил ее из озера и отдал тебе часть себя, чтобы она лежала здесь третьи сутки. Делай. Или я найду того, кто сможет.