Не сразу понимаю, о чем он говорит, только замечаю, как он осторожно вытаскивает из-под плаща длинный черный футляр, что висел все это время за спиной, открывает его и достает виель. Она светлая, древесина гладкая, серебряные вставки поблескивают на солнце, а на торце вырезан знак моего имени.

У меня перехватывает дыхание.

Я узнаю ее сразу. Эту форму грифа, этот изгиб корпуса, даже мелкую царапину у подставки, которую невозможно перепутать ни с чем другим. Это моя виель. Та самая, которую Марек сделал для меня тогда, перед самым Ордонансом. Та, которую я держала в руках в последний вечер свободы. Та, что я оставила Сарену, уезжая ко двору, не зная, увижу ли ее еще хоть когда-нибудь.

Я беру инструмент в руки почти не дыша. Все внутри замирает, потому что я не понимаю, как она могла оказаться у Адариса. Пальцы дрожат, когда я сжимаю гриф, и знакомая тяжесть инструмента возвращает ощущение себя, будто я снова на своем месте.

— Как… ты… — голос срывается, я смотрю на Адариса, пытаясь подобрать слова, но получается только шепот.

Он чуть улыбается и кивает на футляр.

— Я знал, что тебе это важно, — говорит он спокойно. — Сарен... Виель была у него в казарме, как ты и говорила.

Я не отвечаю сразу, просто стою, прижимая инструмент к груди, и чувствую, как в глазах щиплет от слишком резкого, непривычного счастья. Потом поворачиваюсь к Мареку, и он улыбается еще теплее, будто видит во мне ту, прежнюю эриду, которую знал раньше.

— Ну что ж, — говорит Марек, глядя на меня и подмигивая. — Выходит, у нас есть повод устроить музыку на этот праздник. Я давно не играл в дуэте с настоящей хладницей.

Я усмехаюсь и устраиваюсь рядом с ним. Струны откликаются сразу, звук выходит ровный, и я начинаю простую мелодию, ту самую, которую когда-то играла на занятиях и которую он всегда тихо напевал себе под нос в те дни, когда жизнь казалась особенно тяжелой.

К нам начинают подходить люди, кто-то замедляет шаг, кто-то останавливается совсем и прислушивается к музыке. Марек берет свою партию легко и уверенно, подхватывает мой мотив, смеется, когда я на мгновение сбиваюсь, и тут же возвращает меня в такт, будто мы никогда и не переставали играть вместе.

Вокруг становится светлее и кажется сном, в который я проваливаюсь так легко, и не хочу проверять, настоящая ли это реальность. Не может быть, чтобы все вдруг стало таким простым, чтобы я стояла здесь, на улице среди толпы, держала в руках свою виель и слышала рядом голос Марека, а впереди был Адарис, которого еще месяц назад я останавливала посреди толпы, когда он тянул к себе внимание через жестокость.

Я играю, пальцы слушаются, звук льется по камням мостовой и собирает вокруг нас людей, и мне хочется остановить время, чтобы этот миг длился дольше. Наверное, впервые за долгие годы мне кажется, что я по-настоящему счастлива. Я не думаю ни о том, что было утром, ни о том, что будет завтра. Просто играю, ловя взгляд Адариса на себе. Он стоит чуть в стороне, маска ястреба закрывает половину лица, но глаза светлеют, когда наши взгляды встречаются. Внутри разливается тепло, такое простое и спокойное, что я не могу не улыбнуться ему в ответ.

Все это — благодаря ему. Принцу тьмы, который сам того не зная вытащил меня из самого глубокого холода. И в этот момент приходит ясное понимание, что все, что было раньше, вело именно сюда, к этому дню, к этой музыке и к этой встрече, где прошлое наконец отпускает и не тянет за собой.

Я стою в своей комнате перед зеркалом, уже сменив маску ястреба на маску белой совы. Перья мягкие и щекочут щеки, а серебряный клюв ловит свет лампы. Смотрю на отражение и не сразу узнаю себя. Белые волосы лежат иначе, кожа кажется светлее, платье тонко ложится по фигуре. По подолу проходят полосы серебряных нитей — они сверкают, когда я двигаюсь, отливая мягким холодным светом.

Внутри вдруг становится пусто, будто между мной и отражением ложится тонкий холодный слой, который нельзя стряхнуть. Еще днем во мне держалась легкость после встречи с Мареком, и даже когда мы вернулись в замок, это чувство не исчезло сразу, а потом между мной и Адарисом случилась близость в той маленькой комнате с люком.

Его руки, его поцелуи и поток имфириона были такими густыми и притягательными, что от него кружилась голова, как если бы все чувства разом стали острее и болезненнее, чем раньше. Я тянулась к его эмоциям, как замерзший тянется к огню, и пока он был рядом, этого хватало, чтобы не думать о том, что будет дальше и что ждет за пределами этого мгновения.

Теперь его рядом нет, он ушел готовиться к балу, и я ощущаю нехватку его тепла так ясно, словно воздух во всем мире стал сухим и бесцветным. И вдруг внутри шевелится осторожная, пугающая догадка. Мысль цепляется и не отпускает, но я все еще не решаюсь принять ее до конца, словно боюсь признать, что это может быть именно она… Неужели… я люблю его?

Отвожу взгляд от зеркала и подхожу к столу. На самом краю стоит маленький стеклянный пузырек, тот самый, который дала Вивиан, и темная жидкость внутри едва заметно мерцает в свете лампы. Я беру его в ладонь и чувствую прохладу стекла. Нужно было бы выпить его, так делают все, так велела Лиавель, так устроен порядок, которого здесь держатся веками и который никто не ставит под сомнение. Но я не смогла. Все внутри сопротивляется этому решению, тело само отказывается подчиняться, даже если разум понимает, что так проще и безопаснее.

Я опускаю пузырек в потайной карман юбки, туда, где обычно прячут украшения, и пальцы задерживаются на ткани чуть дольше, чем нужно. В этот миг ясно понимаю, почему не решилась, потому что теперь все, что касается меня, касается и Адариса тоже. Он должен знать. Я не могу делать ничего за его спиной после всего, что между нами было.

В этот момент в дверь настойчиво стучат. Звук резкий и уверенный, и сразу понятно, что это не Мира.

— Элария!

Я улыбаюсь и разворачиваюсь к двери, узнавая этот тон сразу, еще до того, как делаю шаг.

— Знаю-знаю, — говорю вслух, направляясь к двери. — Пора идти, его Высочество ждет. А Высочество, как известно, терпеть не может, когда опаздывают.

Я намеренно тяну слова, чтобы подразнить Кирана. Слышу, как он тяжело вздыхает, явно желая что-то ответить, но останавливается.

Выхожу в коридор, прижимая маску к лицу, и сразу натыкаюсь на капитана. Он стоит у стены, руки скрещены на груди. Маска ястреба скрывает половину лица, но по глазам видно, что он не спал полночи. На нем темно-синий камзол, слишком нарядный для человека, привыкшего к плащам и простым мундирам. Он моргает, словно и сам не до конца верит, что оказался в таком виде ради праздника.

— Вот это да, капитан, — я окидываю его взглядом и приподнимаю брови. — Никогда не думала, что доживу до дня, когда ты станешь похож на придворного.

Киран вздыхает, сдвигая маску, чтобы почесать висок, и смотрит на меня поверх нее с таким видом, что становится очевидно — он сам не привык к такому наряду и чувствует себя в этом камзоле неловко.

— И тебе добрый вечер, хладница, — бурчит он, опуская маску обратно, очевидно пытаясь взять себя в руки и убедить нас обоих, что в этом наряде ему вполне комфортно. — Тебя удивит, если я скажу, что еще и танцевать умею?

— Если ты вдруг решишь проверить это прямо сейчас, — отвечаю я, позволяя себе короткую улыбку, — предупреждаю сразу, я не готова быть центром внимания этого вечера.

— Нет, с тобой я это точно проверять не буду, — отвечает он, делая короткий жест рукой в сторону коридора и разворачиваясь первым. — Ты сегодня спутница самого принца, и мне бы очень не хотелось потом объяснять, почему он остался без пары еще до начала бала.

Он уже идет вперед, и я подстраиваюсь под его темп, ступая рядом.

— Есть новости про Далию? Что с ней случилось на самом деле?