И я понимаю, что что бы ни случилось дальше, этот выход из тоннеля, этот первый шаг в шумный, живой город, я уже не забуду никогда.

***

Шум стоит вокруг, музыка льется сразу со всех сторон. Дети бегают прямо по мостовой, не обращая внимания на холодный ветер, белые туники путаются у них в ногах. Они смеются, визжат, разбрасывают пригоршни фиолетовых лепестков ириса, и те взлетают в воздух, оседают на камнях, липнут к подошвам, цепляются за плащи прохожих и уносятся дальше вместе с толпой.

Чуть дальше замечаю хладниц. Я сразу узнаю некоторых — тех, кого Арвель Дарр выбрал специально для сегодняшнего дня. Их одежда выглядит наряднее, чем обычно, на запястьях поблескивают серебряные браслеты, по плечам спускаются светлые плащи. Они идут вдоль лавок, останавливаются, здороваются с людьми, иногда легко касаются чьей-то руки. Для горожан это редкость — видеть хладниц вне дворца, чувствовать их прикосновение, ощущать, как уходит тревога и становится тише внутри. Сегодня им разрешено делать это открыто, для толпы и для праздника. Ведь что за День Серебряной Тени без хладниц, без нашего холодного прикосновения, без этого короткого чувства покоя, которое мы приносим.

Но кое-что не дает мне покоя. Среди всей этой суеты я не вижу ни одного усмирителя. Их всегда было много — на каждом перекрестке, у ярмарок, на балконах в такие дни. Их выводили специально, чтобы показать, что порядок под контролем, что люди под наблюдением. А сегодня улицы пусты. Я не могу вспомнить, когда в последний раз видела кого-то из них в городе.

И еще — Сарен. Я ловлю себя на том, что всматриваюсь в проходящие лица, ищу знакомые черты, хотя понимаю, что его здесь не будет.

Я бросаю взгляд на Адариса. Маска ястреба скрывает верхнюю половину его лица, и по глазам не сразу понять, замечает ли он то же, что и я. Хочется спросить прямо сейчас, сказать вслух о том, что меня тревожит, но вокруг слишком шумно. Кто-то кричит «Хвала эридам», кто-то тянет за руку, приглашая к костру.

— И как тебе праздник? — спрашивает Адарис, чуть наклоняясь ко мне, чтобы я услышала его сквозь шум.

— Замечательный, — отвечаю я и стараюсь улыбнуться. Мне хочется сказать ему о своих подозрениях, о том, что усмирители исчезли, но я смотрю на него и вспоминаю, как он рисковал, чтобы вывести меня из замка, и понимаю, что будет неправильно встречать этот день одной только настороженностью. Он сделал все, чтобы я увидела мир за стенами, и я не хочу обесценить это своими страхами.

— В прошлом году меня не пустили на праздник, — добавляю уже тише. — Наставница решила, что я должна остаться в Ордонансе, наказала за какой-то пустяк. Я смотрела на улицы только из окна, а потом нас отправили спать до полуночи.

Делаю шаг в сторону, пытаюсь рассмотреть, чем заняты дети у площади, как мелькают между лавками уличные торговцы с карамельными орешками, но вдруг сквозь общий гул пробивается тонкий, дрожащий звук. Он чуть фальшивый, словно струну не дотянули совсем немного, и от этого она дрожит сильнее, чем нужно. Этот тембр я знаю слишком хорошо. Знаю, как пальцы соскальзывают на переходах, как смычок задерживается на долю мгновения перед самым финалом, как нота чуть тянется, прежде чем отпустить ее в воздух. Мелодия катится по мостовой, смешивается со смехом и голосами, теряется и снова всплывает, но сквозь весь этот шум я безошибочно узнаю ее. Это та самая мелодия. Это его игра. Его…

Я резко оборачиваюсь к Адарису. Он сразу замечает перемену во мне, приподнимает брови, смотрит вопросительно, но я уже не могу остановиться я хватаю его за руку и тяну за собой. Я почти бегу на звук, проталкиваюсь сквозь толпу, задеваю чужие плечи, и музыка ведет меня, не давая сомневаться ни на секунду. Шум праздника отступает, остается только мелодия и путь к ней, будто все остальное в этот миг перестало иметь значение.

Толпа сама собой расступается, пропуская меня вперед, и вскоре я вижу его. На низкой скамье у входа в трактир, тот самый, где всегда собирались по вечерам, сидит Марек. Его пальцы легко бегают по грифу, он играет медленно и спокойно, будто никуда не спешит и каждый звук для него имеет значение.

На земле у его ног лежит шляпа, в ней переливаются мелкие монеты, среди них виднеются лепестки ириса, а кто-то бросил даже леденец на палочке.

Марек постарел. Седины в волосах стало больше, лицо выглядит усталым, но в осанке все тот же упрямый покой, который я помню с детства, с тех времен, когда он терпеливо показывал мне, как держать смычок.

Я замираю и не могу сделать ни шага. Просто слушаю, как прошлое настигает меня посреди этого шумного, яркого праздничного дня. Хочется сделать шаг, но страх держит на месте: узнает ли он меня, если я подойду? Прошло столько лет, Марек стал старше, а я стала другой, и внутри все сжимается так, будто это не радость, а старая боль, к которой я подошла слишком близко.

Адарис наклоняется ближе, почти касаясь губами моего виска.

— Подойди к нему, — шепчет он, и в его голосе появляется мягкость. — Иди к нему, Элария.

Я не двигаюсь, только киваю, будто прошу у него разрешения еще раз, хотя оно уже дано. Сердце бьется где-то у самого горла, звук виели становится громче, толпа за спиной продолжает шуметь, а я будто застряла между двумя мирами — тем, где была маленькой, и этим, где от меня всегда ждут силы.

Делаю шаг. Потом еще один. Обхожу людей, которые бросают монеты в шляпу, и останавливаюсь прямо перед Мареком. Он не сразу замечает меня, пальцы по-прежнему бегают по струнам, глаза чуть прикрыты, будто он играет только для себя.

Я снимаю маску.

— Марек, — выдыхаю я, и голос предательски дрожит. — Это я. Элария.

Он вздрагивает. Мелодия срывается на резкую ноту, и кажется, будто на мгновение застывает все вокруг. Его взгляд медленно поднимается, задерживается на моем лице, цепляется за знакомые черты, за то, что не исчезло за этими годами и прячется где-то глубоко в глазах.

— Эла… Элария? — в его голосе столько неверия, что я сама на миг перестаю верить в происходящее.

Я киваю. Губы дрожат, слова не складываются, и я просто подхожу ближе, опускаясь на колени рядом с ним.

Марек медлит, будто все еще сомневается, а потом вдруг отбрасывает виель и обнимает меня с той самой робостью, будто боится спугнуть этот момент.

— Ты жива… ты… — шепчет он, и голос у него срывается, становится хриплым. — Я думал, ты исчезла навсегда.

Его ладонь дрожит у меня на плече. Он улыбается и гладит меня по голове, как тогда, когда мне было шесть, когда мир казался меньше и проще.

За спиной слышу, как Адарис отходит в сторону, давая нам это время. Я знаю, что потом мне придется вернуться — к маске, к долгу, к выбору, который уже сделан. Но сейчас я позволяю себе просто быть здесь. Быть рядом с Мареком. И помнить, кем я была до того, как стала тем, кем меня сделали.

Я не сразу нахожу в себе силы заговорить. Марек берет меня за руку, пальцы у него грубые, в теплых мозолях и это прикосновение сразу возвращает меня в детство.

— Ты… ты ведь больше не та маленькая Элария, да? — Марек смотрит прямо в глаза, будто ищет там ответы, которые не смог найти ни в одной мелодии.

Я чуть улыбаюсь. В груди поднимается стыд за все годы молчания, за то, сколько раз я вспоминала его и ни разу не пришла.

— Уже не маленькая, — выдыхаю. — Но все еще та же.

Слова даются тяжело, будто их долго держали взаперти.

— Прости, что так долго… Я думала о тебе, правда, Марек. Не могла прийти. Не могла даже написать, все было... все было не так, как хотелось.

Он качает головой, щеки у него чуть краснеют. В его улыбке нет обиды, только тихое принятие.

В этот момент к нам подходит Адарис. Он коротко кивает Мареку, затем смотрит на меня, задерживая взгляд на лице, словно проверяет, все ли со мной в порядке.

— Извините, что вмешиваюсь, — говорит он тише обычного, будто сам не уверен, уместно ли это сейчас. — Но, кажется, мне придется раскрыть еще один свой сюрприз раньше времени.