Она всегда пахла жасмином, любила держать меня за руку на прогулках, умела смеяться даже тогда, когда отец был хмур. А когда начались ее головные боли, все в доме стало другим. Мне тогда едва исполнилось десять лет. Помню, как отец дни и ночи проводил рядом с ней, сам приносил отвары, держал за руку, гладил темные волосы, уговаривал пить то, от чего не становилось легче. Он искал лучших лекарей во всех пяти государствах. Потом в отчаянии стал изучать легенды о чудесах, о слезах эридов, которые способны облегчить любую боль, излечить болезнь, делал все, только бы не слышать, как любимая королева стонет от боли.

Отец перестал проявлять ко мне внимание и с тех пор меня фактически воспитывал Нейвард. Он брал меня на тренировки, учил держать меч, читать карты, ориентироваться в лесу. Я привык держаться ближе к воинам, подолгу оставался во дворе после тренировок, часами слушал, как солдаты рассказывают истории о старых битвах, победах и неудачах. Иногда меня брали с собой в казармы, знакомили с командирами, показывали карту, утыканную булавками. Я запоминал все. Каждую отметку, где чья земля, какие порядки у нас и у соседей.

Спустя три года после начала болезни — мать умерла. Отец, похоронив ее, с головой ушел в государственные дела. Встречался с народом, созывал Советы чуть ли не каждый день, уходил на рассвете, возвращался за полночь. Но меня все еще избегал, почти не разговаривал. И я не понимал почему, до того момента пока мне не исполнилось шестнадцать. Когда Совет утвердил меня официальным наследником, что-то изменилось не только во дворце, но и в отце. В тот день, когда я получил знак престолонаследия, Роден смотрел сквозь меня — не как на сына, а как на врага, чью тень боится заметить в своем тронном зале. Я наблюдал, как он начинал тянуться к власти с еще большей жадностью. Каждое мое движение становилось поводом для новых подозрений. Появились проверки. Где я был, с кем говорил, что обсуждал с командирами.

Роден даже был готов отдать регентство Валдену, лишь бы не оставлять меня одного в столице, рядом с троном. И когда ездил в Элмор на охоту или отправлялся разведывать гарнизоны, брал меня с собой под предлогом, что «сыну нужно учиться». Я понимал, что это не забота и не обучение. А страх. Страх, что если хоть на день оставит меня одного в замке, я устрою смуту, объявлю себя королем в его отсутствие и захвачу власть.

— Неудивительно, что теперь Совет считает меня виновным. Ты сам подталкивал их к мысли, что однажды я сделаю шаг против тебя.

Замираю, прислушиваясь к его дыханию. Хочется верить, что он слышит. Хотя бы сейчас.

— Много лет ты видел во мне соперника, Роден. Не наследника, не продолжение себя, а угрозу. Каждый наш разговор превращался в проверку, каждое слово, как попытка выяснить, не собираюсь ли я предать, не строю ли заговор за твоей спиной. Ты вырастил в себе стража, не отца. Смотрел на меня как на того, кто однажды воткнет тебе в спину меч. Твои страхи тебя же и погубили, король, — тихо выдыхаю, наклоняясь ближе, чтобы видеть его потускневшие глаза в лунном свете. — Только ты ошибся в одном, не я стал той рукой, что сделала из тебя это. Не я отобрал у тебя голос, силу, память. Но кто бы это ни был — я выясню. Был ли это несчастный случай, или чья-то воля. Я все равно узнаю.

Сгибаю пальцы, так что ногти почти впиваются в ладонь. Слова давятся в горле, но я все равно их выталкиваю.

— Я заставлю тебя заговорить. Добьюсь, чтобы ты сказал им всем, что я не узурпатор и не предатель. Ты сам говорил, что эриды способны исцелять.

Отец часто рассказывал мне одну историю о нашем предке, который жил и правил Веларроном во времена Золотого века. Говорят, он был убит или умер своей смертью, теперь уже никто не скажет, да это и не важно. Важно другое. Все решили, что династии Эрданов пришел конец. И вот, когда уже все готовились опустить тело в гробницу, появилась эрида, служившая при дворе хладницей и в ту ночь, когда смерть коснулась правителя, она заплакала, и слеза упала на его лоб. А утром король задышал и с того дня он уже не был прежним, но жил и его династия продолжилась.

— Если слеза эриды сумела воскресить мертвого, значит, сможет и тебя вернуть к жизни. Мне нужна эта слеза, как единственный шанс вернуть себе имя, вернуть себе право быть этим домом. Если есть хоть малейший шанс, я использую его. Сделаю все, чтобы ты встал с этого ложа, посмотрел всем в глаза и сказал, кто это сделал с тобой. Кто подставил меня.

Поднимаюсь со стула, всматриваясь в его лицо, которое когда-то знал почти наизусть. Сейчас оно застывшее. Ни гнева, ни понимания, только серые глаза, смотрящие куда-то сквозь меня.

— Я не прощу ни тебе, ни себе, если этот дом рухнет. Но если ты еще что-то можешь — держись.

Стою так еще несколько мгновений, потом разворачиваюсь к двери. Рука сама тянется к ручке, но я останавливаюсь, бросая последний взгляд через плечо. Роден с трудом поворачивает голову в мою сторону. Глаза его по-прежнему затуманены. Он приоткрывает губы, явно желая что-то сказать. Но нет. Ни звука. Только легкое дрожание в уголках рта.

Я отвожу взгляд. Тихо выдыхаю и наконец, выхожу из комнаты. Все, что мог сказать, уже сказано. Все, что важно было услышать — не прозвучало.

Селина

Что-то странное происходит с восприятием времени, когда тебя держат взаперти. Те дни, что я провела в охотничьем доме, пусть и были наполнены напряжением, все же там было хоть какое-то движение. Рогнар приходил пытать меня своими ядами и иглами, принц заглядывал редко, но каждый его визит становился маленьким штормом. Там я считала часы по смене света за окном, по скрипу пола, по шагам за дверью. Даже боль и унижение — все это было движением, признаком того, что мир не остановился. Но теперь…

Уже больше недели я сижу в этой комнате — в тепле, без цепей, но без выхода наружу. Я изучила ее вдоль и поперек, касалась каждого шва на покрывале, знала каждый изгиб оконной рамы, выучила, как тени ложатся по ковру в разное время дня. Редкие появления Каина приносили хоть какой-то гул жизни. Иногда он просто бросал пару фраз, чаще приводил жертву — того самого молодого мужчину, который приходил в охотничий дом в первый раз. Он работал придворным садовником и я часто наблюдала, как он бережно обрезал побеги, сметал опавшие лепестки с гравия, убирал тину со стен фонтана. С каждым его визитом в эту комнату в нем было меньше тревоги, и я вдыхала лишь легкое волнение. На третий раз он почти не вздрогнул, даже когда я коснулась его кожи. Как если бы это была часть его работы, как полоть кусты у пруда или собирать гнилые яблоки в саду. И после каждого такого визита он получал мешочек монет.

Я обхожу комнату, осторожно подхожу к шкафу. Все это время я не решалась посмотреть, а сейчас вдруг стало любопытно. Открываю дверцу шире и вижу, аккуратно сложенные, платья разных оттенков и материалов. Я никогда не носила ничего подобного. Эриды вообще не носят такую одежду, она неудобная и не практичная. Сейчас на мне рубашка и брюки, которые выдал мне принц. Не знаю, откуда он их достал и кому они принадлежали раньше, и, если честно, даже не хочу об этом думать. Просто рада, что это не платье, не эти пестрые наряды с полок шкафа. Они выглядят такими неправильными для меня, что даже сама мысль облачиться в них — дурная попытка быть кем-то другим.

Слышу щелчок замка и быстро закрываю дверцу, отступая в сторону, словно меня застигли за чем-то запретным. В комнату входит Каин. Сквозняк вздымает полог изумрудных штор, и зеленоватый свет полосой ложится на пол. Он быстро входит, избегая встретиться со мной взглядом, и вместе с ним комнату наполняет свежий уже привычный аромат хвои. В одной руке он держит кожаную сумку Ривена. Потертая застежка лязгает об стол, когда он аккуратно ставит ее на самый край. Второй рукой принц сжимает черный сверток, плотная ткань мнется в его пальцах, и в следующий миг из него вываливается ремень с блестящей заклепкой.