— Ты что-то знаешь, — продолжаю я. — Или уже нашел и не говоришь. Потому что если ответ действительно есть, ты не похож на человека, который станет выкладывать его сразу. Особенно если он может перевернуть слишком многое.

— У меня нет причин что-либо скрывать, — отвечает Рогнар. — Если бы в этой книге был ясный ответ, я бы уже сказал. Мне самому выгоднее получить результат, чем сидеть над обрывками древнего бреда и слушать ваши обвинения.

— Как нет? — вдруг спокойно произносит Адарис, и в этой его спокойной интонации сразу слышится что-то опасное. — Причина у тебя как раз есть. Очень простая.

Рогнар щурится, явно не ожидая услышать обвинение в свою сторону именно от человека.

— И какая же?

Адарис даже не усмехается.

— Если эриды научатся обходиться без людей, у них не будет нужды отдавать тебе имфирион ради лекарства.

На этих словах в комнате словно что-то коротко обрывается. Элария замирает. Лейна медленно поднимает голову. Даже Агнес, до этого уже явно переставшая понимать половину происходящего, чувствует, что сказано что-то важное, потому что смотрит теперь только на алхимика, не моргая.

Рогнар склоняет голову, и в этом движении впервые проступает раздражение. Он медленно переводит взгляд на него.

— Какая удобная теория, — отвечает он наконец, но уже не так уверенно, как секунду назад.

— Зато точная, — отрезает Адарис.

Рогнар наконец ставит склянку обратно и поднимает на нас устало-раздраженный, но не растерянный, взгляд.

— Подозрительность не заменяет доказательств, — говорит он, протягивая руку и беря книгу со стола. — Вы хотите, чтобы я уже сейчас выложил вам красивый ответ, пока у меня на руках лишь куски текста, догадки и одна работающая сыворотка? Простите, я предпочитаю не делать из предположений религию. Одной такой сказки миру уже хватило.

Я смотрю на его пальцы, лежащие на переплете. Даже сейчас он держит книгу с полной уверенностью, что имеет на нее право. Будто все, что связано с нами, с нашими тайнами, с нашей прошлой жизнью, можно просто взять со стола и объявить рабочим материалом.

Я делаю шаг вперед раньше, чем кто-то успевает меня остановить, и просто выдергиваю дневник у него из рук.

— Тебе нельзя доверять. Ни эту книгу, ни ответы в ней, ни право решать, что нам знать, а что нет.

На последних словах я перевожу взгляд на Эларию.

— Он может использовать эту информацию против нас, — произношу я жестче. — Или придержать ее ровно до того момента, пока она будет выгодна только ему.

Рогнар смотрит на меня без всякой попытки вернуть книгу силой.

— Мне плевать, — произносит он сухо. — Хотите разбираться сами, разбирайтесь. Это прежде всего ваши проблемы, не мои. Ваш род уже почти стерт с лица земли. И мир вполне спокойно переживет ваше исчезновение.

На этих словах Агнес шумно втягивает воздух. Лейна бледнеет еще сильнее, хотя казалось, что сильнее уже некуда. Элария выпрямляется так резко, что стул скребет по полу, а Адарис мгновенно расправляет плечи, готовый перехватить меня, если я сейчас рванусь вперед.

Только я не двигаюсь.

Во мне уже нет злости. Она гаснет, оставляя только усталость и желание выйти из этого дома. Я смотрю на Рогнара и вдруг ясно понимаю, что спорить с ним бессмысленно. Он может лечить людей, может переводить старые книги, может говорить о пользе, но в его голове мы все равно остаемся чем-то, что мир переживет.

Я крепче прижимаю дневник к себе.

— Вот и вся правда, — произношу я, делая шаг к двери.

— Книгу ты больше не получишь. Ты сам только что объяснил почему, — говорит Элария, поднимаясь со стула и направляясь в мою сторону, Адарис следует за ней.

Агнес сразу подхватывает корзину, резко поправляя сползшее полотенце.

— Вот и правильно. А то еще пять минут в этом доме, и я сама начну кусаться.

Я направляюсь к выходу, прижимая дневник к груди. Дверь уже близко, холод из щели у порога тянется по полу тонкой полосой, и мне хочется только выйти на улицу, вдохнуть воздух и оставить за спиной Рогнара, его склянки, его слова и эту комнату.

— Селина, подожди.

Голос Лейны звучит негромко, но я все равно останавливаюсь.

— Что еще? — спрашиваю я, оборачиваясь через плечо.

Она делает шаг ближе и замирает.

— В тебе есть чужой имфирион.

Я несколько секунд просто смотрю на нее.

— Разумеется, во мне есть чужой имфирион. Я им питаюсь.

— Нет, — Лейна качает головой, хмурясь сильнее и делая еще один осторожный шаг вперед. — Ты не поняла. Конечно, мы питаемся имфирионом людей. Но когда поглощаем его, он смешивается с нашим, перестает быть чужеродным. Он уже не ощущается отдельно. Не держится внутри так... явно.

Она запинается, подбирая слова.

— Но у тебя... — произносит она уже тише. — У тебя по-другому. В тебе есть чужой имфирион, который не растворился. Он ощущается отдельно. Как будто не просто прошел через тебя, а остался. Закрепился.

— Ты несешь чушь, — отрезаю я.

— Нет. Я не знаю, как объяснить это лучше. Просто чувствую. В тебе есть твой имфирион и он очень слабый. А есть еще один. Он выделяется.

Я стискиваю пальцы на книге так сильно, что старый переплет впивается в ладони. Потому что я знаю, чей он. Знаю слишком хорошо и именно поэтому не могу в это поверить.

— Хватит. На сегодня с меня довольно ваших откровений.

— Селина...

— Нет.

— Это жалость, — выкрикивает Лейна так резко, что это слово ударяет в меня сильнее, чем если бы она толкнула меня обеими руками.

На одно короткое мгновение все внутри проваливается в тишину. Я вижу только ее бледное лицо, со слишком светлыми глазами, в которых уже нет сомнения. Потом начинаю хватать ртом воздух, потому что комок в груди вдруг разрастается до невозможного, будто само упоминание этой жалости цепляет его. Комок начинает рваться, распахиваться, ломаться. Меня накрывает чужой мягкостью, чужой болью, чужой способностью чувствовать то, что я сама давно бы оттолкнула от себя как слабость. И эта жалость оказывается такой огромной, что на миг мне хочется согнуться пополам прямо здесь.

— Селина... — Элария делает шаг ближе, но я вскидываю руку, останавливая ее.

— Не трогай меня.

Голос звучит хрипло, и я сама едва узнаю его.

Лейна смотрит на меня уже испуганно.

— Я не хотела сделать больно, я просто...

— Замолчи, — выдыхаю я.

Она тут же замолкает.

Я стою, прижимая книгу к груди так сильно, что переплет впивается в ладони, и чувствую, как эта жалость раздирает меня изнутри. Она тянет в разные стороны сразу, заставляя меня думать о том, о чем я думать не хочу.

Проклятье.

Я выхожу за дверь, толкнув ее плечом так, что она с глухим стуком ударяется о стену снаружи. В лицо сразу бьет холодный воздух, и я жадно втягиваю его, пытаясь вытеснить из себя тот жар и ту боль, которые поднялись внутри от одного слова. Ноги сами несут меня вниз по ступеням, и только на последней я на миг цепляюсь пальцами за перила, потому что грудь так стягивает, что дышать выходит через раз.

Меня накрывает его жалостью.

К людям.

К себе

Ко мне.

Ко всему, что он потерял.

Ко всему, что я теперь ношу в себе вместо него.

Селина

Следующие сутки в доме Агнес текли странно. После разговора в доме Рогнара я вернулась с чувством, что внутри меня разом открыли несколько старых ран, и каждая вдруг решила кровоточить отдельно.

Снаружи все оставалось обычным.

Элария с Адарисом почти не покидали отведенной им спальни наверху, проводя время наедине после целого века разлуки. Агнес сперва ворчала, поглядывая на лестницу и с показным недовольством бормотала, что эти двое, видимо, решили просто не попадаться ей на глаза. И все ее внимание переключилось на меня.

Я не была против. Пока Агнес гремела кастрюлями, заставляя меня перебирать яблоки, я могла отвлечься от тяжелых раздумий о Каине. О том, где он сейчас и что с ним. Удалось ли ему собрать людей? У меня даже мелькала мысль, что его могли схватить за подобные намерения — напасть на Веларрон и свергнуть короля. Знаю, что Каин не из тех, кто отступает, но теперь, когда в нем не осталось жалости, его действия могли стать еще более резкими и опасными. Эта мысль не давала мне покоя, заставляя сердце сжиматься в ледяных тисках каждый раз, когда я вспоминала его холодный взгляд перед уходом.