Вторую половину сегодняшнего дня я просидела у окна, завернувшись в плед, и листала тот самый дневник, который мы забрали у Рогнара, хотя честнее было бы сказать, что просто смотрела на страницы, не понимая написанного. А ближе к вечеру ко мне спустилась Элария.

Мы долго говорили о прошлом. О ней. Обо мне. И очень быстро разговор свернулся к слезам. Когда я впервые услышала от нее, как именно умер Адарис, и как на него упала ее слеза, у меня внутри что-то щелкнуло. Потому что это было слишком близко к тому, что случилось у меня с Каином. Мы начали сопоставлять это. Обе наши слезы были пролиты из боли потери. Обе упали на мертвые тела, которые после смерти не истлели, а остались застывшими в каком-то своем особом состоянии. И тогда мы пришли к выводу, что слеза эриды действительно обладала свойством, только оно не имело ничего общего с прямым воскрешением. Она удерживала тело в каком-то ледяном анабиозе, так же как сохраняются сами эриды после смерти. И если это действительно так, то люди не должны об этом узнать. Поэтому мы с Эларией сразу пообещали друг другу, что эта тайна останется между нами. Ни одному человеку. Ни одному эриду. Ни Агнес, при всей моей благодарности к ней. Ни Адарису, хотя он, наверное, и сам мог дойти до части этого. Ни тем более Рогнару, который сделал бы из такой правды оружие. Это знание было слишком опасным для нас.

Потом Элария заговорила о слиянии. О трех печатях — крови, души и тела. Я слушала ее и постепенно сопоставляла это с тем, что уже произошло между мной и Каином.

В ночь на острове Свода между нами была близость. А в тот день, когда Каин отпустил меня из темницы и дал свободу, он поцеловал меня и вместе с этим поцелуем я приняла его имфирион. Никогда прежде эриды не отдавали имфирион тому, у кого взяли, но тогда я, повинуясь какому-то внутреннему ощущению, очистила его внутри себя и вернула обратно, даже не задумываясь о том, что делаю. Все произошло само собой.

После той ночи чувства других постепенно стали для меня просто шумом, который я все еще слышала, но который больше не имел значения. Все внутри свелось только к одному — к необходимости найти Каина, вернуться к нему, быть рядом. Меня тянуло к этому мужчине через расстояние, смерти и всю войну.

Элария сказала, что без любви не было бы такой тяги. Мы бы просто чувствовали друг друга, просто знали, что второй жив, где он, в каком он состоянии, но не рвались бы навстречу с такой силой. И во всем этом оставалось только одно незавершенное — печать крови. Поставить ее значило привязать себя к Каину окончательно, стать зависимой от его имфириона, лишиться возможности принимать его от кого-то другого. Впрочем, я и сейчас уже не могла. Одна только мысль об этом вызывала внутри физическое отторжение. Сам Аль-риен для меня перестал быть просто способом насытиться, а стал чем-то слишком личным и тесно связанным с ним одним.

Я настолько сильно провалилась в собственные мысли, что не сразу замечаю, как Элария все это время смотрит на меня слишком внимательно, обнимая кружку с отваром обеими ладонями.

— Это, конечно, не мое дело, и я не знаю всего, что было между тобой и Рогнаром, — говорит она, делая небольшой глоток, — но ты не думала, что раз он извлекает имфирион из Лейны...

— ...может извлечь его из меня? Жалость Каина? — Заканчиваю я, уже чувствуя, как внутри все холодеет и тут же вспыхивает надеждой.

— Да, Селина. И ты можешь вернуть ее обратно.

Я опускаю взгляд и прижимаю ладонь к груди, туда, где под тканью тянется шрам между ключицами, который оставило его чувство, и пальцы сами задерживаются на этом месте, ощущая неровный рубец. Я хотела бы вернуть Каину его чувство, хотела бы снова увидеть тепло в его глазах, вернуть того человека, которого полюбила. Человека, который смотрел на меня не как на трофей, который нужно охранять любой ценой, а как на ту, ради кого он когда-то рисковал всем, не теряя при этом своей человечности.

Но эта надежда тут же обрушивается.

— Вряд ли после случившегося Рогнар согласится помочь, — произношу я, опуская руку и стискивая пальцы на краю пледа. — Я забрала у него дневник, обвинив в обмане. Рогнар не из тех людей, кто забывает унижение только потому, что потом его вежливо просят о помощи.

Элария ставит кружку на стол, проводя пальцем по теплому боку, и в ее лице появляется усталая усмешка.

— Это же Рогнар, — говорит она с хитрой улыбкой. — Ты сама видела, как у него загораются глаза, когда речь заходит об имфирионе. Любопытство у него сильнее ненависти, и этим можно воспользоваться.

Я отвожу взгляд к окну, где темнота уже легла плотнее, чем час назад, и где мое отражение кажется еще более бледным на фоне колышущегося огня. Да. Она права. Рогнар не упустит такую возможность, потому что для него это редкий случай заглянуть туда, куда раньше никто не заглядывал. Но я должна понимать риски. Это все-таки чувство Каина, часть его имфириона, и доверить такое Рогнару я не могу, пока не пойму, чем это может закончиться. Можно не говорить ему, чье это чувство. Можно поставить его перед фактом, дать только то, что ему нужно для работы, а остальное оставить при себе. Важно только, чтобы в это время Элария и Адарис присутствовали рядом. Чтобы Рогнар не просто извлек жалость, а заодно объяснил, каким образом правильно вместить это чувство обратно в тело, не причинив вреда.

— Времени мало, Селина, — голос Эларии выводит меня из размышлений, и я моргаю, только сейчас замечая, как сильно сжала пальцами край пледа. — Если мы собираемся к Рогнару, то идти нужно сейчас. Ты сама говорила, что Каин вернется уже завтра.

Я медленно разжимаю пальцы, глядя на смятую ткань.

— Есть один момент, — произношу я тише, чем собиралась.

— Какой?

— Мирель говорила, что сила, которую она вложила из чувства Каина, держит мое тело живым. Если попытаться извлечь ее, можно разрушить то, что удерживает меня здесь.

Элария медленно бледнеет.

— Без него я умру, — добавляю спокойно, хотя внутри все стягивается в тугой холодный узел. — И я говорю это не потому, что боюсь. Если это случится, ты должна будешь пообещать мне, что вы с Адарисом доведете начатое до конца. Найдете способ вернуть Каину его чувство обратно.

Мысль о том, что есть возможность вернуть прежнего Каина, уже не отпускает. Она цепляется за меня сильнее страха и здравого смысла, сильнее вчерашней ненависти к Рогнару, и я резко поднимаюсь с кресла, сбрасывая плед на сиденье.

Элария встает следом, перехватывая меня за запястье еще до того, как я успеваю сделать шаг в коридор.

— Подожди. Когда я предложила это, я не думала, что все настолько серьезно.

— Возможно, Мирель сказала это специально, чтобы я не пыталась вернуть Каина, — произношу я, глядя на ее пальцы на своем запястье. — Если есть хотя бы шанс, что это действительно можно сделать, я должна убедить Рогнара попробовать.

Элария все-таки отпускает мою руку, но тут же тянется к плащу, лежащему на спинке соседнего стула.

— Тогда я пойду с тобой.

— Нет, — я качаю головой, уже направляясь к выходу. — Оставайся с Адарисом. Если Каин придет раньше, вам придется прикрыть мое отсутствие и выиграть для меня время.

Я беру плащ с крючка, на ходу набрасываю его на плечи и тянусь к засову, стараясь двигаться быстро, пока Элария не успела найти довод, который заставит меня остановиться. Знаю, что если Каин вернется и не обнаружит меня дома, он не поверит никаким объяснениям. Поэтому я должна успеть сделать все до того, как он явится.

Я толкаю дверь и выхожу на крыльцо, и уже делаю первый шаг вперед, когда прямо передо мной из темноты выступает высокая фигура в черном плаще. Каин стоит у самого крыльца, неподвижный, как тень, и смотрит на меня своим взглядом, в котором нет ни удивления, ни тепла, только холодная, острая сосредоточенность.

— Ты куда-то собралась? — спрашивает он с подозрением.

Я смотрю на него, и у меня на миг сбивается вся та решимость, с которой я только что вылетела из дома. Если я скажу Каину правду, он ни за что не позволит мне пойти к Рогнару и подставиться под его руки. Он остановит меня раньше, чем я договорю, и я уже слишком хорошо знаю это его упрямое право решать за нас обоих, когда речь заходит о моей безопасности.