Девушка отчаянно мотает головой, сжимая губы в упрямую линию.

— Никто… никто не приказывал… Это я… вы все… проклятые…

Ее слова повисают в воздухе, и я чувствую, как в Адарисе вспыхивает что-то страшное — его имфирион взвивается вихрем, тьма в глазах становится бездонной. Я вижу, как его губы кривятся в зверином оскале, ярость переполняет его, и в этот миг он кажется готовым разорвать ее на части прямо здесь, не раздумывая.

Сердце мое колотится — я обязана вмешаться, погасить этот гнев, сказать что-то, чтобы остановить. Я открываю рот, чтобы произнести его имя, но в этот момент глаза Адариса встречаются с моими и в них на миг что-то меняется. Все его тело напрягается, ярость в глазах сменяется растерянностью. Он моргает и резко отбрасывает девушку в сторону, словно она грязь, которую он случайно задел.

— Я не трону тебя сейчас, — произносит он тихо, — только потому что моя хладница здесь — она видит, и я не хочу пачкать ее глаза твоей кровью больше, чем уже есть. Но позже, в темнице, ты расскажешь мне все. Кто подговорил тебя на это и для чего. Я вытяну из тебя каждое слово, каждый приказ, заставлю тебя говорить медленно, час за часом, пока не сломаешься и не выплюнешь правду.

Девушка поднимает голову, глаза ее полны ужаса, но она не отвечает — только дрожит еще сильнее, прижимая больную руку к груди.

— Киран! — кричит Адарис в дверь. — Отведи эту тварь обратно в темницу и свяжи покрепче.

Дверь распахивается мгновенно, внутрь входит капитан. Он хватает девушку под локоть, рывком поднимая на ноги. Она не сопротивляется, лишь тихо хнычет, пока он волочит ее прочь.

Как только дверь за ними закрывается, в комнате повисает тишина, такая густая, что я слышу свое собственное дыхание.

Я смотрю на Адариса и пытаюсь уложить в голове то, что только что произошло. Не понимаю, что именно толкало его. Это была жажда власти, привычка ломать и подчинять, или желание наказать за боль, причиненную мне. Но в его эмоциях не было азарта, не было игры, не было удовольствия. Там была только злость, как злятся, когда что-то важное задевают слишком близко. Я не знаю, как относиться к такой форме его защиты. Во мне все путается, мысли цепляются друг за друга и не складываются в одно чувство. С одной стороны, это было грубо и страшно, слишком близко к той грани, за которой уже нет возврата. Я видела, как легко он мог перейти ее, и от этого руки до сих пор дрожат. С другой стороны, внутри вдруг появляется непривычное тепло. Наверно потому что никто и никогда не защищал меня, не заступался, не считал, что за мою боль стоит отвечать. Отец бил за слабость, наставницы ломали за вопросы, а он готов сломать весь замок за мою рану, и от этого внутри все путается, страх смешивается с этой странной благодарностью, которую я сейчас ненавижу в себе.

Адарис стоит неподвижно, боком ко мне, и я вижу, как он сжимает кулаки, пытаясь унять остатки этой злости.

— Ты… в порядке? — спрашивает он, поднимая на меня взгляд. — Она не тронет тебя больше. Никто не тронет, обещаю.

— Это было не обязательно, — шепчу я. — Не обязательно было тащить ее сюда, заставлять просить прощения на коленях, ломать ее передо мной. Она напала, да, но стража уже увела ее, наказала бы, а ты… ты сделал это для меня, но это было слишком, Адарис, слишком жестоко.

— Она тронула тебя ножом, Элария, хотела убить и ты говоришь «не обязательно»? Я сделал это не для развлечения, не для того, чтобы ты увидела мою жестокость — я сделал это, чтобы она запомнила цену, чтобы каждый в этом замке знал, что касание тебя — это смерть, медленная и болезненная. И я не позволю никому думать, что можно тронуть и уйти без наказания. Это не жестокость, это то, что делает тебя неприкосновенной в этом гнезде змей.

Я чувствую, как его слова оседают внутри теплым грузом, но в то же время они будят во мне тревогу, которая не уходит с тех пор, как я услышала тот разговор в коридоре.

— Адарис, я должна тебе кое-что рассказать, — начинаю осторожно. — Это касается Хелмара и Дояны.

Он замирает, слегка сдвигая брови.

— Говори, Элария. Что ты хочешь мне рассказать?

— В коридоре… сегодня перед нападением. Я шла и вдруг услышала их разговор. Они говорили о троне, о том, что Дариан должен сесть на него любой ценой. Что ты… что ты угроза, которую нужно убрать. Они боятся тебя, Адарис. Боятся, что ты заявишь права, и готовы на все, чтобы остановить.

Адарис резко отворачивается, отходит к окну, и я замечаю, как его руки сжимаются в кулак.

— Ты подслушивала, Элария, — произносит он с ноткой упрека, но без настоящего гнева. — Рисковала собой ради этого. Если бы они увидели тебя, если бы заподозрили… — он замолкает, взгляд его становится тяжелее. — Ты и так уже пострадала сегодня. Из-за глупой девки, которая решила отыграться на тебе. А если бы это были они? Если бы нож был в их руках?

— Я не нарочно подслушивала, — отвечаю быстро. — Просто шла, и они появились. Я спряталась, потому что… потому что так получилось. Они еще сказали, что следят за мной. Что если я стану проблемой, если передам тебе что-то… устранят.

— Хелмар всегда был змеей, Дояна — его клыками. Я уверен, что это они отравили отца, чтобы убрать его и посадить Дариана, как марионетку, которую легко дергать за нитки. Но они просчитались — я не дам им времени на следующий удар. Они не тронут тебя, — произносит он твердо.

Я смотрю на него, на эти сжатые кулаки у окна, и думаю: он уже в который раз за сегодня твердит о защите, о том, что никто не тронет меня, и это звучит искренне, но воспоминание о том, как он прижимал меня к парапету, как шептал о власти и о том, как ему нравится видеть мою борьбу, мою сдачу, не складываются в общую картину.

— Ты говоришь, что не позволишь никому тронуть меня, но на башне… помнишь, что ты сказал тогда? Перед тем, как я едва не упала. Ты говорил, что тебе нравится моя борьба, что ты наслаждаешься, когда я сопротивляюсь. Что это часть игры, часть власти, которую ты держишь надо мной. Что даже если я сломаюсь это будет твоим удовольствием. А теперь… теперь ты заботишься? Злишься на ту девушку, лечишь меня, обещаешь защиту. Это слишком… слишком много заботы для того, кто говорил, что хочет видеть, как я ломаюсь.

Я замолкаю, глядя на профиль его лица, и чувствую, как его имфирион вспыхивает чем-то уязвимым, что он тут же прячет глубже. Сейчас он не усмехается, как обычно, когда я задеваю его за живое, а просто стоит, позволяя тишине растянуться между нами.

— Помню, — произносит он наконец. — Каждое слово помню, Элария.

Адарис поворачивается ко мне, и я вижу в его глазах какое-то сопротивление, словно он взвешивает каждое слово, решает, стоит ли открывать эту дверь в свою душу, которую так долго держал под замком.

— Ты была права тогда. — Он делает паузу, выдыхая сквозь зубы. — Я хочу, чтобы все ненавидели меня. Так проще жить. Если все боятся тебя, никто не увидит слабости, которую можно использовать. Иногда я не сдерживаюсь и могу показаться жестоким, но я не убийца, Элария. Когда я увидел, как ты падаешь с той башни. Понял, что ты могла погибнуть из-за моей несдержанности. Не думал, что когда-то смогу сказать такое кому-то, но с тобой… с тобой все иначе. Я хочу, чтобы ты доверяла мне — не как хладница господину, а как… как равная.

Он делает шаг ближе, рука его замирает в воздухе в желании коснуться меня, но в последний миг опускается, сжимаясь в кулак у бедра.

Хочется отвернуться от него за эти качели, в которые он меня вогнал, словно можно шептать о ломке, о наслаждении от моей боли, а потом вдруг перевернуться и говорить о сожалении, о доверии, как ни в чем не бывало. Но вспоминаю слова Хельмы, о том, как Адариса отвергли с рождения, спрятали, как ошибку, и понимаю, что не могу… просто не могу сейчас отвернуться от него. Он стоит здесь, уязвимый, как никогда, ища во мне опору, которую, наверное, никогда не знал, и, может, я должна дать ему этот шанс, чтобы увидеть, изменится ли он на деле, или это просто еще один слой его маски.