Терпи, Селина. Все ради Каина.

Я повторяю это про себя снова и снова, пока Рогнар, не убирая первой руки, берет вторую спицу и она входит рядом с первой, чуть ниже шрама, и меня выгибает так резко, что Адарису приходится сильнее навалиться сверху, удерживая мои плечи.

— Сколько... еще? — спрашивает чей-то голос рядом, и я уже не сразу понимаю, Элария это или Лейна, потому что боль сливает все звуки в один дрожащий шум, в котором слова доходят до меня с задержкой.

— Еще одну.

Еще одну….

Я сжимаю пальцами плед так сильно, что шерсть впивается под ногти. Мне хочется вцепиться в что угодно, лишь бы удержаться внутри своего тела и не рассыпаться от этой боли.

Третья спица входит глубже двух первых, точно в центр, а потом внутри что-то сдвигается. Я ощущаю, как что-то внутри меня медленно, неумолимо начинает уходить. Перед глазами начинает плыть. Сначала просто дрожит свет. Потом тени в углах потолка становятся дальше. Тело тяжелеет, хотя внутри, наоборот, все уходит. Я вдруг понимаю с животным ужасом, что никогда раньше не чувствовала собственный имфирион как нечто отдельное, пока он был во мне. А теперь чувствую. Каждую нить. Каждый слой. Каждую часть себя, которую вытягивают наружу.

— Рогнар. Хватит?

— Рано.

— Она бледнеет.

— Я вижу.

— Тогда сделай что-нибудь!

— Я и так делаю.

Я хочу сказать что-то, но понимаю, что рот уже не слушается меня как раньше. Губы двигаются с трудом, язык становится вялым, и даже воздух во рту ощущается слишком холодным. Я собираю остатки воли и все-таки выталкиваю слова:

— Главное... спасите его... верните ему...

Договорить до конца не выходит, и я уже не уверена, услышали ли меня вообще. Боль, только что раздиравшая меня на части, постепенно притупляется, сменяясь странной, невесомой легкостью. Я ощущаю, как вместе с имфирионом уходят и чувства: страх, отчаяние, даже упрямая решимость, с которой я легла на эту кушетку, — все это медленно растворяется, оставляя за собой спокойную и безразличную пустоту.

Мне становится все равно, выживу ли я. Все равно, чем закончится эта ночь и чем обернется завтрашний день. Голоса вокруг доносятся приглушенные и далекие, и я уже не пытаюсь разобрать слова. Мне не больно. Мне не страшно. Мне просто… все равно.

Рогнар что-то говорит, но я не вслушиваюсь. Элария сжимает мою руку, повторяя мое имя, но и это уже не имеет значения. Я закрываю глаза, чувствуя, как последняя волна тепла вытекает из груди. Пусть все идет своим чередом. Пусть они делают то, что считают нужным. Я уже не здесь. Я просто… существую. Легкая. Пустая. Безразличная ко всему, что когда-то казалось таким важным.

Время становится тягучим.

Стекло.

Шаг.

Чей-то вдох.

Скрип дерева.

Голос Рогнара.

— Держи чашу ровно.

Наверное, это он говорит Эларии. Или Адарису. Я не уверена. Мне больше не хочется разбираться. Ничего не хочется.

Потому что вместе с пустотой приходит покой. В нем ничего не тревожит. Ничего не болит. Ничего не требует. Ни Каин. Ни Луциор. Ни страх. Ни любовь. Все это остается где-то далеко, и я смотрю на это без прежней жадной привязанности ко всему, что раньше рвало меня изнутри.

Как легко все становится неважным.

Рогнар резко что-то произносит. Его обычная сухая уверенность наконец трескается, и в этой трещине появляется торопливость. Он что-то отделяет. Смешивает. Приказывает. Я слышу отдельные слова, как обломки, плывущие мимо.

— ...слишком мало...

— ...нет, это ее...

— ...держи крепче...

— ...сейчас...

Потом над моим лицом поднимают что-то темное. Внутри, кажется, движется слабый серебристый отсвет, тусклый, почти мертвый. Наверное, это мое. Или уже не мое. Мне трудно заставить себя подумать об этом дольше одной секунды.

Потому что думать лениво.

Все лениво.

Все слишком тихо.

И где-то совсем далеко, за этой гладкой белой тишиной, вдруг раздается тяжелый хлопок двери наверху. Освальд срывается на глухой рык. Половица отвечает резким скрипом. Кто-то в комнате замирает. Я слышу это все сразу, но даже этот звук, который в обычном состоянии пронзил бы меня насквозь, теперь только слегка колеблет поверхность этой внутренней пустоты.

Каин проснулся.

Я понимаю это.

Но внутри у меня уже нет сил испугаться.

•✦•

Мне кажется, что я все еще лежу там, на этой жесткой доске, и смотрю в потолок, не чувствуя ни рук, ни ног, ни самой себя, но в следующее мгновение мир резко смещается, и я понимаю, что меня куда-то несут. Одна рука держит меня под коленями, другая прижимает к себе за спину, щекой я упираюсь в чью-то теплую грудь, и это тепло доходит до меня раньше, чем все остальное.

— Давай же, Селина, приходи в себя. Если он сейчас увидит тебя в таком состоянии...

Я начинаю понимать, что глаза у меня открыты, хотя веки кажутся невероятно тяжелыми и непослушными. Мой взгляд упирается в черную грубую ткань, от которой приятно пахнет мокрым лесом. Я пытаюсь пошевелить пальцами, но ни один мускул не откликается на мою волю. Я лежу в руках Адариса совершенно беспомощная, даже промычать ничего не могу, горло словно залито густым, теплым воском, и все слова, которые я хочу сказать, остаются запертыми внутри.

— Элария, отвлеки его.

— Отвлечь Каина? Ты вообще себя слышишь?

— Ох, молодежь, совсем жизни не знает, — вклинивается голос Агнес, слишком бодрый для этой ситуации. — Отвлечь мужчину, который зол и ищет свою женщину, это уж точно не ваша наука. Идите уже, я сама разберусь.

Мне хочется повернуть голову, чтобы увидеть, с каким лицом Элария на нее смотрит, но я не могу и от этого внутри начинает шевелиться раздражение на саму себя за эту бесполезность.

Раздражение.

Я цепляюсь за это чувство, и в ту же секунду понимаю, что во мне больше нет той страшной пустоты. Значит, Рогнар вернул обратно мой имфирион, но удалось ли ему извлечь чувство Каина?

Через несколько шагов в лицо ударяет холодный воздух. Потом яркий утренний свет бьет по глазам и я понимаю, что Адарис вынес меня из дома и теперь идет через двор, что-то вполголоса бормоча себе под нос. Я не разбираю слов, только слышу низкий голос у себя над головой и чувствую, как меня слегка качает в такт его шагам.

Потом он резко сворачивает, толкает плечом какую-то дверь, и мир меняется снова. Меня накрывает густым, влажным жаром. Воздух здесь горячий, пахнет сосной, мокрым деревом, водой и чем-то еще травяным. Адарис быстро проходит внутрь и сразу опускает меня на что-то деревянное и горячее, придерживая одной рукой за спину, и в тот же миг я начинаю заваливаться вбок.

— Давай, соберись, — говорит он уже прямо в лицо, подхватывая меня под руки и дергая вверх. — Приходи в себя, Селина.

Я смотрю на него, потому что больше смотреть некуда. Его лицо оказывается совсем близко. Темные волосы прилипли к вискам от влаги, на скулах блестят капли пара, между бровей легла жесткая складка. Адарис злится, тревожится, устал и старается не показать ни того ни другого. Он шлепает меня по щеке один раз, потом еще, пытаясь вернуть меня в тело.

— Селина. Слышишь меня?

Я слышу, но ответить все еще не могу. Голова держится плохо, снова клонится набок, и он раздраженно выдыхает, придерживая меня за подбородок, чтобы я хотя бы смотрела прямо.

— Ну же. Давай.

Я пытаюсь ответить, но из горла выходит только что-то сиплое и беззвучное.

— Уже лучше.

Он отпускает меня только когда понимает, что я сижу и больше не падаю. Потом быстро отходит в сторону, и я, с трудом удерживая взгляд, вижу, как он наклоняется к большому деревянному ушату, зачерпывает ковшом воду и резким движением выливает ее на камни.

Вверх поднимается густой, горячий пар, еще плотнее наполняя помещение жаром и влажностью. Тепло накрывает меня приятной волной, и ко мне медленно начинает возвращаться хоть что-то. Сначала слабое покалывание в пальцах. Потом тяжесть в ногах.