— Мне не нужна теория, — отрезаю я, наблюдая, как алхимик подходит к столу и вынимает из кожаного чехла золотые спицы. Свет скользит по тонкому металлу, и я уже не могу смотреть ни на что другое, вспоминая, как однажды он уже втыкал в меня что-то похожее. Но тогда эти иглы были меньше.

— Ты хочешь точный ответ там, где его до сих пор не существовало, — отвечает Рогнар, проводя пальцем по одной из спиц, потом кладет ее рядом с остальными и поднимает на меня взгляд. — Я работал с извлечением имфириона. Работал с его очищением, стабилизацией и смешением. Но то, что ты описываешь, совсем иная глубина связи. Значит, и риск другой.

— Какой?

— Любой, эрида. От сильнейшего истощения до разрыва того, что держит это внутри тебя. А это уже вопрос выживания.

Агнес шумно втягивает воздух.

— Нет, — произносит она резко, размахивая шалью. — Нет, я на это не подпишусь. Вы мне тут уже и так дом в богадельню для сумасшедших превратили, а теперь он еще собрался девочку резать среди ночи, пока Ка…

Женщина не успевает договорить, как Адарис крепко хватает ее за плечи и разворачивает к двери.

— Вам будет спокойнее на кухне, — произносит он, настойчиво проталкивая ее к выходу. — Здесь вы только мешать и отвлекать будете.

— Это еще кто кому мешает, — возмущается Агнес, пытаясь обернуться через плечо. — Я, между прочим, в своем доме.

— Именно поэтому вам лучше уйти, — перебивает он все так же упорно. — Если начнете сейчас кричать, толку не будет ни от вас, ни от нас. А на кухне вы хотя бы сможете заняться чем-то полезным и не смотреть на то, что вам не понравится.

Как только они скрываются за дверным проемом, ко мне подходит Элария. Я смотрю на нее и по одним только глазам понимаю, что ей эта затея нравится не больше, чем Агнес.

— Ты уверена? — спрашивает она.

Нет.

Я не уверена ни в чем.

Ни в том, что переживу это. Ни в том, что Рогнар скажет правду, если что-то пойдет не так. Ни в том, что то, что мы собираемся вернуть Каину, останется таким же, каким когда-то было. Ни в том, что вообще имею право лезть в его чувство.

Но у меня нет роскоши быть уверенной.

Я коротко киваю ей, потому что если произнесу еще хоть одно слово, она сразу услышит мою неуверенность. А я и так уже показалась слишком слабой, задавая Рогнару все эти вопросы и пытаясь вытянуть из него хоть какие-то гарантии там, где их нет.

Алхимик уже смотрит на мои руки, на шею, на грудь, заранее прикидывая, где и как ему будет удобнее работать. От одного этого взгляда меня передергивает, так что даже Адарис, вернувшийся с кухни, замечает это.

— Осторожнее со взглядом, алхимик, — бросает он, вставая рядом с ним и всем своим видом давая понять, что будет следить за каждым его движением.

— А ты здесь, полагаю, потому что будешь стоять у меня над душой и мешать?

— Я здесь, чтобы в нужный момент сломать тебе шею, если ты решишь, что можно увлечься.

Рогнар пожимает губы, явно не довольный подобным отношением, но спорить не начинает. Только коротко щурится, переводя взгляд с Адариса обратно на меня, и молча проглатывает ответ, потому что интерес для него сейчас, похоже, все же важнее гордости. Он делает короткий жест рукой, не глядя ни на кого, и Лейна, до этого стоявшая молча у окна, сразу сдвигается с места. Подойдя к стене, она быстро подтаскивает два тяжелых стула, ставит их рядом, потом еще один. Элария молча снимает с кресла плед, встряхивает его одним движением и стелет сверху, разглаживая ладонями складки, чтобы мне не пришлось ложиться на голое дерево.

Я смотрю на эту узкую скамью из стульев и чувствую, как внутри все сжимается еще сильнее. Слишком просто. Словно речь идет не о том, что из меня собираются вытаскивать чувство Каина, а о какой-то обычной процедуре, для которой достаточно нескольких стульев, пледа и чужой уверенности.

— Ложись, — требует Рогнар, указывая на импровизированную скамью.

Я не двигаюсь.

— Сначала объясни, что ты будешь делать.

— Сначала я проверю, можно ли вообще подцепить этот чужой имфирион отдельно от твоего, — произносит он, показывая на тонкую стеклянную трубку и маленькую темную склянку. — Если он сидит в тебе как самостоятельный сгусток, я смогу вытащить его наружу, удержать и не дать рассеяться. Если он уже сросся… — на этих словах он замолкает, опуская взгляд на мой шрам, который выглядывает из выреза сорочки, словно именно там и лежит ответ, который мне совсем не хочется услышать.

— Если уже сросся, то что? — спрашиваю я, не давая ему уйти от ответа.

— Тогда мне придется вытянуть все целиком и отделять нужное уже вне твоего тела.

Сначала я просто смотрю на него, не понимая. А когда до меня доходит, воздух в груди проваливается.

Весь.

Полностью.

Перед глазами сразу встает лицо короля Родена после того, как я вытянула из него весь имфирион. Его пустой взгляд. Тишина в лице. Человек, у которого я забрала все чувства сразу, осушив его до самого дна, оставив безмолвным. И теперь Рогнар спокойным голосом говорит мне о том же самом. Только на этот раз лечь на эту грань должна я сама. Меня мутит от этой картины, что я могу лечь на эти стулья, закрыть глаза, а открыть их уже никем. Или не открыть вовсе.

Я поднимаю взгляд и вижу Эларию, которая смотрит на меня широко раскрытыми глазами и одними губами произносит, что я еще могу отказаться.

Нет.

Отказаться сейчас значит сдаться. Значит дойти до самой границы, увидеть перед собой единственный шанс и отступить, так и не попробовав. А если я позволю страху развернуть меня обратно, у Каина не останется этого шанса. Тогда его жалость будет жить во мне, разъедая изнутри, а он вернется в Веларрон тем, кем его сделала Мирель, холодным и беспощадным.

Нет.

Я поджимаю губы, чтобы они не дрогнули, и ложусь на эту жалкую кушетку из стульев. Дерево под спиной жесткое даже через одеяло. Слишком узко. Слишком неудобно. Я вытягиваюсь, кладя руки вдоль тела, и смотрю в потолок, на темные балки, и на дрожащую тень от лампы.

— Будет больно, — предупреждает Рогнар, беря мою левую руку и поворачивая ее ладонью вверх.

— Неужели.

Не реагируя на мой сарказм, он проводит чем-то холодным по запястью, потом по внутренней стороне предплечья, и кожа сразу покрывается мурашками. Я поворачиваю голову в сторону, чтобы не видеть его рук, и сразу понимаю, что лучше бы не делала этого. В дверном проеме я замечаю Агнес, которая все-таки не усидела на кухне, и теперь смотрит на меня с нескрываемым ужасом. Я тут же отворачиваюсь обратно, утыкаясь взглядом в потолок, потому что видеть это сейчас мне тяжелее, чем смотреть на инструменты Рогнара.

Сначала я думаю, что готова.

Через секунду понимаю, что не была готова ни к чему.

Краем глаза я замечаю короткий золотой блеск. Острая спица мелькает в воздухе, и в следующее мгновение она входит мне в грудь, откуда начинается шрам. Из меня вырывается рваный вдох, спина сама отрывается от пледа, пальцы судорожно хватаются за край стула, а перед глазами на миг все белеет.

— Не двигайся, эрида, — резко бросает Рогнар.

Легко сказать.

Меня скручивает от этого первого укола так сильно, что я уже не понимаю, где именно заканчивается тело и начинается один сплошной пульс боли, бьющий прямо в шрам. Кажется, он попал в саму трещину, которая держала меня собранной, и теперь ковыряет ее изнутри.

Я сжимаю зубы, но стон все равно прорывается наружу.

Элария тут же наклоняется ко мне, хватая меня за плечо.

— Селина, смотри на меня. На меня.

Я пытаюсь. Но боль уже расходится по груди горячими волнами и в следующую секунду я резко дергаюсь, не удержавшись, так, что узкая скамья из стульев подо мной жалобно скрипит.

— Держите ее. Если она сейчас сдвинется, я собью весь ход.

Адарис оказывается рядом в ту же секунду, хватает меня за плечи и крепко прижимает к пледу, не давая вырваться.

— Не шевелись, терпи, Селина.

Я прикусываю губу так сильно, что во рту сразу проступает вкус крови.