— Ты всегда была слишком проницательной, — он опускает взгляд, продолжая вертеть кольцо, как единственное, что ему сейчас действительно важно. — Ты права, Элария. Ты не сможешь больше брать имфирион у других людей. После обряда слияния это невозможно, и я знал, на что тебя обрекаю. Может, мне и жаль тебя по-человечески, но ты сама видишь — прежний порядок должен уйти. Ты должна принять свою участь достойно, так же, как это сделал Адарис. Вы оба станете теми, кто разрубит цепь, на которой держался наш мир все эти годы. Такова моя справедливость.

— Справедливость? Ты говоришь о справедливости, когда вокруг тебя умирают эриды. Ты убил Амелию, Кору, Далию, и Виена едва осталась жива. Сколько еще имен ты можешь перечислить спокойно?

— Эти смерти были неизбежны. Любой перелом требует жертв. Я не наслаждался этим. Я делал то, что было нужно.

— А Адарис? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри все сжимается. — Ты предлагал ему союз, говорил о мире между вами, о том, что трон может быть общим, а потом вонзил меч ему в спину. Его смерть тоже была нужна? Это тоже часть твоей справедливости?

— Ты слишком наивная, Элария, — говорит он тихо, сохраняя в голосе прежнюю твердость. — Адарису я предлагал союз не потому что верил в него. Все это время я позволял вам оставаться в живых, потому что вы были мне нужны.

Я делаю еще один шаг, почти вплотную, и смотрю ему прямо в глаза, чтобы он увидел, как сильно я дрожу от злости и непонимания.

— Для чего? — спрашиваю резко. — Для чего мы должны были оставаться в живых? Для чего ты позволял нам жить, если все равно собирался убить?

Дариан перестает вертеть кольцо. Пальцы замирают на черном камне. Он поднимает взгляд, и в нем уже нет ни тени сожаления — только спокойная, равнодушная уверенность.

— Скоро ты обо всем узнаешь, — отвечает он спокойно, но в каждом слове сквозит что-то окончательное. — И когда узнаешь, ты будешь ненавидеть меня до конца своих дней, Элария. Благо они будут недолгими.

***

Еще недавно я шла по улицам Веларрона с Адарисом. Тогда город был полон жизни — люди пели, кто-то показывал фокусы, дети в масках бегали впереди, из лавок доносились пряные запахи. Хладницы спокойно проходили по рынку, касались ладонями плеч, и даже самые мрачные лица в этот день становились мягче.

Теперь все другое. Снег срывается с неба маленькими колючими хлопьями, задевает лицо и тает на коже, но в этом холоде нет ничего чистого. Дома закрыты, уличные сцены пусты, над рынком развевается черный флаг, а на углу стража отгоняет людей, не давая собираться в группы.

Я еду верхом на сером коне, а позади, на одном седле со мной сидит Дариан, и его рука, облаченная в перчатку, тяжело лежит у меня на поясе. Все взгляды направлены на нас, люди толпятся у обочин, кто-то пытается дотронуться до нашей одежды, кто-то шепчет молитвы.

— Это чудо… — выдыхает женщина, вытягивая шею. — Я сама видела, как его несли в гробу, видела, как опускали в склеп! Как он… как он вернулся?

Ее голос дрожит, и я вижу, как она прижимает руку к груди, боясь, что сердце выскочит. Рядом с ней старик в потрепанном плаще кланяется так низко, что едва не падает в снег. Дети, которые еще недавно бегали по улицам в белых плащах, теперь стоят молча, широко раскрыв глаза.

И только теперь до меня доходит, что именно сделал Дариан. Этот безумный принц со своей проклятой совестью разыграл собственную смерть. Он заставил всех поверить, что погиб, показав тело мертвого брата, а люди, которые никогда не знали Адариса, приняли его за своего короля.

После той ночи, когда вспыхнул бунт, прошло пять дней. В ту же ночь Дариан надел корону. Еще через два дня по городу ударили колокола, объявляя о смерти короля. А потом его тело провезли по улицам Веларрона. Гроб открывали, показывали лицо, люди плакали и верили. Они были уверены, что их король мертв. И теперь тот, кого они оплакали, едет живым по тем же улицам, а я чувствую, как пальцы на моем поясе сжимаются крепче, словно он готов удержать меня, если правда вырвется наружу.

Голосов становится все больше, люди жмутся друг к другу. Кто-то плачет, кто-то нервно смеется. Дети забираются на перила, чтобы разглядеть воскресшего короля ближе. Те, кто еще недавно смотрел на эридов с почтением, теперь смотрят на меня с ужасом и благоговением, и я понимаю, что они видят во мне часть этого чуда, потому что я нахожусь рядом с Дарианом.

— Ты рада, Элария? — его голос звучит тихо, почти ласково, прямо у моего уха, и я чувствую, как его губы изгибаются в улыбке. — Сегодня столько внимания к тебе. Скоро все будут повторять твое имя вместе с моим. Ты войдешь в историю, как я и обещал. Разве не этого ты хотела — быть не просто тенью, а кем-то значимым?

Я медленно поворачиваюсь к нему, насколько позволяет его рука на поясе, и смотрю прямо в глаза, которые смотрят на меня с той же мягкостью, что и тогда, в тронном зале. Пальцы мои стискивают поводья так крепко, что кожа на костяшках белеет, а в груди все сжимается от этой его «заботы». Он спрашивает, рада ли я, словно я должна испытывать именно это чувство после того, как он отнял у меня все.

— Ты подлец, — произношу я, не отрываясь от его глаз. — Ты убил Адариса ради этого момента? Чтобы все смотрели на тебя как на чудо? Чтобы каждый видел в тебе воскресшего? Ради этого ты устроил весь этот ужас?

Он прищуривается, как если бы мои слова были всего лишь легким ветером, который он привык игнорировать.

— Не стоит так остро переживать, Элария, — отвечает он, почти дружелюбно. — История всегда пишется кровью и ложью. Я сделал то, что должен был. И теперь, хочешь ты того или нет, ты часть этого чуда вместе со мной. И если хочешь знать правду… Я действительно любил своего брата, и мне очень жаль, что мне пришлось убить его. Но его смерть не будет напрасной. Люди получат надежду.

— Ты называешь это надеждой, когда люди смотрят на тебя, словно на чудо? Когда для тебя смерть родного брата — просто часть спектакля, декорация в твоей великой пьесе? Ты убил Адариса, показал его тело как свое, заставил весь Веларрон рыдать над ним, а теперь едешь здесь, живой, и ждешь, что я назову это надеждой? Это не надежда, Дариан. Это безумие.

— Люди по своей природе всегда нуждаются в надежде, Элария, — отвечает он тихо, но в голосе та же ровная уверенность. — Даже если ее приходится лепить из лживых догадок и сказок, даже если она построена на иллюзии — они все равно потянутся к ней, потому что без надежды жить невыносимо. Я слепил свою — из смерти и воскрешения, из чуда, которого не было, и она станет той самой легендой, которую будут рассказывать детям у костров и писать в хрониках.

— И как ты объяснишь им свое воскрешение? Причем тут я?

Люди продолжают кричать его имя, бросать цветы, кто-то плачет, кто-то смеется, и я смотрю на этот живой поток веры, и понимаю, что сегодня весь город празднует не возвращение короля, а победу самой большой лжи, какую только мог выдумать человек.

Дариан не отвечает, только крепче держит поводья, когда мы въезжаем в центр площади. Люди расступаются, стража разгоняет толпу, и вдруг становится тихо — так тихо, что слышно, как снег шуршит под копытами лошади. Впереди, прямо под мраморным обелиском, я замечаю фигуру, связанную по рукам и ногам, и в следующий миг понимаю, что это Эзар. Он стоит на коленях, опустив голову, белые волосы спутались, на лице кровь и грязь. Сердце сразу обрывается. Что, если Дариан сейчас… он хочет казнить его? На глазах у всех?

Дариан резко останавливает коня. Стража выстраивается полукругом, отгоняя людей от центра, и теперь вся площадь обращена только к нему. Он медленно обводит взглядом толпу, поднимая руку, привлекая внимание, хотя все лица и так обращены к нам.

Мне хочется дернуться, хочется слезть с этого седла и броситься к Эзару, потому что все тело чувствует, что сейчас произойдет что-то, что невозможно будет изменить. Рука Дариана на моей талии напрягается. Он чувствует мое сопротивление и я понимаю, что сейчас мы на виду у всего города, и я не смогу ничего изменить, не смогу остановить то, что задумал он.