— Тише, Элария, — он плавно вскидывает руку, ловя мой крик в воздухе, — Ты ведь не хочешь лишних проблем. Поверь, их у тебя и так достаточно. Не зарывай себя еще глубже. Я не хочу, чтобы тебе было больнее.

От его ровного тона внутри все содрогается, но страх отступает, оставляя только жгучее желание знать правду.

— Зачем? — спрашиваю я, отходя от гроба. — Что происходит?

— А ты еще не догадалась? Ты ведь умная девушка, Элария. Я знаю это. Ведь сам проверил тебя еще на обряде избрания.

Он стоит передо мной, и разум цепляется за старый образ, за того Дариана, которого знала раньше, доброго, мягкого, говорящего правильные слова, смотрящего так, словно всегда понимает и сочувствует. Я пытаюсь почувствовать его, так же, как раньше, уловить хотя бы слабое движение имфириона, но не могу услышать его, словно между мной и им стоит плотная стена, через которую не проходит ни страх, ни вина, ни что-либо еще. Это напрягает, потому что я должна чувствовать его, должна ощущать хотя бы отголосок, а вместо этого от него веет тишиной.

— Почему я не чувствую тебя? — спрашиваю, вглядываясь в его лицо.

Дариан медленно поднимает руку, и я замечаю на его пальце кольцо с черным камнем, таким темным, будто он впитал в себя весь свет вокруг.

— Это камень безмолвия, — спокойно объясняет он, отступая на шаг, чтобы я видела кольцо лучше. — Подарок королевы Элмора. Этот камень делает меня невидимым для эридов. Пока он на мне, ты не сможешь почувствовать во мне ни страха, ни сожаления, ничего бы то ни было еще. Ни одна хладница, ни один усмиритель, никто из вас.

Смотрю на его руку и слова застревают на языке.

— Но мы… мы связаны, Дариан. Мы прошли обряд. Твоя хладница не должна… так не должно быть.

— Не должно быть, — повторяет он, опуская руку. — Как и не должно быть того, что эриды вмешиваются в человеческие эмоции.

Я замираю.

Не должно быть?

Что значит — не должно?

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я тише чем хотела.

— Мои предки совершили ошибку, позволив вам быть рядом с людьми, — отвечает Дариан ровным, лишенным раздражения голосом. — Вы делаете правителей и советников холодными. Вы забираете у них те чувства, которые делают человека человеком: жалость, сомнение, страх перед собственной жестокостью. Вы вынимаете из сердца совесть, оставляя только расчет и силу. И то, что вы забираете, — это не просто эмоции. Это то, что позволяет королю стать монстром. Без совести Власть становится безграничной, а Закон — бездушным. Правитель, лишенный жалости, подписывает казни, не моргнув. Советник, лишенный сомнений, одобряет законы, которые ломают жизни. Сколько раз ты видела, как наказывают людей, сколько раз тебя удивляло, что за кражу яблока мальчишку забивают палками на рынке? Я не хочу больше этого, Элария и не позволю этому продолжаться.

Все всплывает, складываясь воедино. Во время обряда избрания Дариан говорил о трех мечах — Власти, Законе и Совести. Тогда я думала, что он просто хочет проверить, насколько я понимаю свой долг, насколько готова стать его тенью, гасить эмоции, чтобы он мог править ясно и твердо. Но теперь я понимаю, что он пытался выяснить, видим ли мы сами, что делаем с людьми. Для Дариана эриды — причина жестокости, паразиты, питающиеся чувствами, превращающие королей в монстров. Теперь, стоя перед ним, я понимаю — он уже тогда знал, к чему все идет и хуже того — готовился этому. И все, что происходило в замке и Арвалисе за последний месяц — его рук дело.

— Значит, когда ты спрашивал о трех мечах, — произношу осторожно, пытаясь поймать его взгляд, который все еще скрывает тень капюшона. — Это была не просто проверка, не только выбор хладницы. Ты хотел понять, осознают ли эриды, что делают с королями, видят ли они, что забирают у вас совесть. Ты уже тогда знал, к чему все приведет. Все эти нападения на эридов, это все твоя работа? Это твой план, Дариан? — Я делаю паузу, переводя дыхание. — Ты ведь мог стать королем и просто издать указ, запретить нам участвовать в ваших советах, в наказаниях, в вынесении приговоров. Зачем было так жестоко разжигать ненависть к нам? Зачем нужна была эта кровь, страх, ужас в Арвалисе?

— Мне очень жаль, что все пришлось делать так, Элария. — Он качает головой, словно и правда сожалеет, но взгляд остается твердым. — Иногда король вынужден принимать решения, на которые другие не способны, даже если за это его будут ненавидеть. Я не мог бы просто избавиться от вас, ты же знаешь, многие были бы против, кто-то стал бы бороться, кому-то по-настоящему нужна ваша холодная помощь. Ведь многие получают удовольствие от того покоя, который вы приносите, когда забираете лишние чувства. Иногда это и правда облегчает жизнь тем, кому тяжело жить со своей болью, кому невыносимо переживать утраты или страдания. Я не спорю, в этом есть польза. Только все дело в том, что я хочу стать не просто тем, кто изменит порядок.

Он делает шаг ближе.

— Я хочу войти в историю как тот, кто перевернул весь прежний мир. Я хочу, чтобы обо мне говорили не как о еще одном короле, а как о том, кто решился изменить само основание государства. Поверь, ты войдешь в эту историю вместе со мной, Элария. Все, что происходит сейчас, будет помнить каждый, и ты тоже станешь частью этой памяти. Я не жду благодарности, но поверь, очень скоро все вокруг будут говорить о тебе.

— Я не понимаю, о чем ты, — выдыхаю, сжимая пальцы в кулак. — Ты говоришь, что скоро я все узнаю… но почему я никогда не чувствовала твоих намерений, даже на обряде слияния?.. — я осекаюсь, вдруг догадываясь. — Ты так сопротивлялся не потому что тебе было жаль меня… Ты не хотел слияния с эридой. Ты… ты убил Далию… и Амелию тоже?

Он медленно кивает, на губах появляется сдержанная, усталая улыбка.

— Я нашел очень полезное свойство одного отвара, — говорит он спокойно, словно обсуждает что-то совершенно обыденное. — Он помогает не только засыпать, но и успокаивает эмоции настолько, что никто не заметит разницы. Мне действительно жаль, Элария. Жаль Амелию… она была хорошей эридой, мы часто разговаривали, у нас было много общего. Но когда отец настоял на нашем слиянии, у меня не осталось выбора. Я не мог позволить никому из вас пройти этот обряд со мной. Так случилось и с Далией. Если тебе интересно, ни с одной из них у меня никогда не было Аль-риена. Имфирион они получали от слуг.

Я смотрю на него и не могу поверить тому, что слышу. Он стоит передо мной, спокойный, почти ласковый, и говорит о том, как ему жаль. Жаль Амелию. Жаль Далию. И при этом позволил им умереть, только, чтобы не позволять им прикасаться к своим чувствам. Вспоминаю Далию, как она вела себя в тот день, когда умер король. Вспоминаю, как сам Дариан сочувствующе смотрел на меня, видя как по моему лицу текла кровь после Аль-риена с Адарисом, как на Совете он смотрел на смерть служанки. Я думала, что он особенный, принц, который на столько мягкий и добрый, что даже хлад эриды не может преодолеть эту мягкость. Но на самом деле он оставался тем же, каким был всегда: чувствительным и способным переживать, потому что ни разу не переживал Аль-риена с хладницей.

— С тобой все пошло не по плану, — произносит он, отводя взгляд в сторону, где снаружи снег ложится на купол нивелии тонким ровным слоем. — Я не собирался сливаться ни с кем. Никогда. Но Дояна и Хелмар… они не оставили выбора. Я хотел их устранить, но Адарис отказался помогать. В той комнате они зажали меня и не оставили выбора.

Он делает паузу, проводя пальцами по кольцу, словно проверяет на месте ли оно.

— Теперь ты слитая со мной хладница, но пока у меня есть это кольцо, и ты не касаешься меня — связь между нами не действует. Ты не сможешь влиять на мои решения. Я сам выбираю, что чувствовать и когда.

— Ты понимаешь, что делаешь? Я ведь теперь не могу… — выдыхаю, потому что голос дрожит. — Не могу брать имфирион у других людей, потому что не чувствую их совсем. Это значит, что ты… ты обрекаешь меня на смерть, Дариан.

Я смотрю ему в лицо, надеясь увидеть хоть тень сожаления, но он только морщится, сдерживая волнение, которое проскальзывает в глазах.