— Народ Веларрона! — его звонкий голос разносится по всей площади. — Немногие знают, что в ночь праздника Серебряной Тени, прямо на балу в центре дворца, этот эрид, Эзар Дарр, осмелился поднять восстание против людей. Он и его приспешники ворвались в зал, сея хаос и смерть, они убивали невинных, чтобы захватить власть, чтобы сделать нас рабами их холода, их безжалостности.

По площади прокатывается глухой шепот, наполненный удивлением. Кто-то прячет лицо, кто-то, наоборот, тянет шею, чтобы рассмотреть Эзара ближе. Они не могут принять, что эрид поднял руку на человека.

— Да, те, кому мы доверяли больше всех, — продолжает Дариан за моей спиной, — оказались готовы предать нас, ради мнимого желания оказаться выше, сильнее, важнее. Они жили среди нас, пользовались нашим доверием, занимали самые почетные места в залах Совета, входили в дома, а в решающий момент подняли руку против тех, кто всегда принимал их как своих. В тот день пролилась кровь. В тот день был убит я, ваш король.

В толпе гул нарастает, люди начинают перешептываться все громче.

— Не может быть…

— Эриды всегда были верны…

— Он же был уважаемым…

Еще минута, и в этом шепоте уже звучит паника.

— Убили короля…

— Всегда знал, что этим эридам доверять нельзя!

— Казнить его!

Я дергаюсь в седле, но рука Дариана мгновенно сжимается на моем поясе, не давая повернуться.

— Веди себя послушно, Элария, — шепчет он предупреждающе.

Я замираю, сердце колотится так сильно, что кажется, вот-вот разорвется, и толпа вокруг уже не шепчет — она рычит, их гнев нарастает, как волна, готовая смыть все на пути.

— Казнить его!

— Сжечь!

— Они все такие! Подлые эриды!

Я вижу, как несколько стражников оттесняют людей назад, но это уже не помогает. Волна накатывает ближе. Кто-то кидает камень — он пролетает мимо, ударяясь о обелиск за спиной Эзара. Потом еще один и еще. Камни начинают сыпаться чаще, и я понимаю, что сейчас они сорвутся с места. Сейчас они разорвут его.

— Остановитесь! — кричу я, но голос тонет в этом реве, и Дариан тут же наклоняется ко мне, губы едва касаются моего уха.

— Молчи, — шипит он тихо, больно сжимая ткань на моем поясе. — Еще одно слово и я дам знак прикончить твоего брата и его смерть будет на твоей совести.

Я вижу, как очередной камень попадает Эзару в висок. Он дергается, кровь течет по лицу, смешиваясь с грязью и снегом. Толпа уже не просто кричит — она надвигается, люди лезут вперед, стражники еле сдерживают их щитами, и я понимаю, что еще секунда и они прорвутся.

— Дариан. Останови это. Пожалуйста. Я сделаю все, что ты захочешь. Все. Только не дай им… не дай им его убить.

Он молчит мгновение.

— Ты сама сказала это, Элария, — произносит он прямо мне в затылок. — И ты сделаешь то, что я скажу. В свое время.

Я быстро киваю, не раздумывая. Только смотрю на Эзара, который стоит на коленях, весь в крови.

Дариан поднимает руку, и одного этого жеста достаточно, чтобы толпа мгновенно затихла.

— Народ Веларрона! — его голос снова разносится над площадью. — Да, этот эрид причастен к моей смерти. Он поднял руку на меня. На ваш трон. На ваш порядок. Но я милосердный король и вернулся к вам не для мести. Я вернулся для справедливости. И потому я дарую ему жизнь.

Он делает паузу.

— Потому что рядом со мной стоит она, — Дариан кладет руку на мое плечо, поворачивая меня в сторону, чтобы все видели мое лицо. — Элария Дарр. Та, кто вернула вашего короля из мертвых. Благодаря ей я стою перед вами живой. Благодаря ей чудо свершилось. И ради нее я проявлю милость. Этот эрид останется жив. Но он будет служить напоминанием, что измена не прощается, но милость короля безгранична.

Толпа взрывается криками. Кто-то кричит «Слава королю!». А я сижу здесь, в седле, наконец понимаю, что он сделал со мной. Дариан только что сделал из меня героиню своего безумного спектакля, чтобы толпа поверила не только в его воскрешение, но и в то, что я — ключ к этому. Он сумасшедший, он использует меня, чтобы его ложь казалась правдоподобной, чтобы люди видели во мне соавтора его чуда.

— А теперь, Элария, — Дариан вновь наклоняется ко мне. — Скажи, этим людям, что ты сделала, чтобы твой король ожил. Скажи всем людям, как ты воскресила меня, и скажи убедительно, иначе твой брат умрет прямо сейчас, на твоих глазах, и ты будешь смотреть, как его кровь смешается со снегом.

Толпа смотрит на меня в ожидании, а внутри меня все кипит от хаоса мыслей. Как сказать это? Что придумать? В этот момент вспоминаю Адариса в гробу, его бледное лицо, неподвижные губы, и боль снова рвет меня изнутри, такая острая, что дыхание перехватывает. Тогда, в склепе, я заплакала над ним, слезы капали на его кожу, одна упала прямо на губы, и в тот миг мне показалось, что если бы это была сказка, он мог бы проснуться, открыть глаза, встать и обнять меня. Это могло бы стать той самой красивой легендой, о которой так грезит Дариан — о любви, которая побеждает смерть, о слезах, что оживили любимого. Но как это обернется для других эридов? Если я скажу, что оживила его слезами, что моя любовь вернула короля, люди будут требовать чудес. Это не спасет нас, это сделает нас мишенями, вечными заложниками чужой веры. Я сопротивляюсь, мозг лихорадочно ищет другие слова, что-то, что не сломает все окончательно, но Эзар там, на коленях, в крови, и если я промолчу, Дариан даст знак, и все кончится.

— Не разочаровывай меня, Элария, — шипит Дариан, другая его рука сдавливает мою руку под плащом так сильно, что вот-вот переломит ее. — Я даю тебе шанс спасти брата. Сделай это красиво. Сделай это убедительно, — его рука ложится на мое плечо, удерживая меня лицом к площади.

Я открываю рот, но горло сжимается, а слова застревают. Не могу сказать им, что я воскресила короля. Не могу сделать так, чтобы эриды стали для людей вечными чудотворцами, которых будут бояться и ненавидеть одновременно. Но все уже кончено, и чтобы я ни сказала сейчас — это уже ничего не изменит. Эриды для людей уже враги и Дариан не позволит нам существовать в их мире как прежде. Единственное, что я еще могу сделать, так это спасти брата. А дальше мы придумаем, как выбраться из этого вместе.

Я смотрю на толпу. На их лица, полные надежды и страха. На Эзара, который едва держится на коленях.

— Я вернула его слезами, — говорю я, чувствуя, как внутри все болезненно сжимается от этой лжи. — Мои слезы коснулись его губ… и он ожил.

Произношу это и надеюсь, безумно надеюсь, что они не поверят. Это ведь глупо, да? Слеза оживила человека. Обычная соленая вода из глаз. Это же сказка для детей, это же бред, это же невозможно. Они должны рассмеяться. Должны отвернуться. Должны увидеть, как нелепо звучит эта ложь, и перестать верить хоть во что-то из того, что им подсунули сегодня.

Толпа замирает на миг, а потом взрывается криками:

— Она воскресила его слезами!

— Чудо!

— Элария! Элария Дарр!

— Ты сделала это идеально, — удовлетворенно произносит Дариан, словно он только что выиграл партию в сложную игру. — Даже я не мог придумать лучше, твои слова идеально вписались, слеза эриды — это поэтично, трогательно, и теперь каждый в толпе будет шептать об этом, мечтать о твоем чуде. Понимаешь, что это значит? Ради спасения одного эрида ты согласилась сама предать свой народ, сделать так, что каждый человек в Веларроне теперь будет жаждать этого чуда, искать слезы эридов, как лекарство от всех бед. Знаешь, что самое интересное? Я не стану их останавливать, пусть охотятся, пусть верят, пусть это станет новой правдой — твоей правдой, которую ты только что родила здесь, на площади.

Я поворачиваюсь к нему, насколько позволяет его рука на моем поясе, и смотрю ему прямо в глаза.

— Скоро они сами убедятся, что это была ложь.

Он прищуривается, и улыбка на его губах становится тоньше.

— О, правда? И как же они убедятся, Элария?

— Когда они будут ловить эридов и требовать слез. Когда поймут, что ничего не происходит. Что мертвые не встают.