Майкл говорит:

— Он прямо под нами!

Произнося это, он хватает мальчика за куртку, сжимает в кулаке ткань и выдёргивает его из приседа — почти отрывает от пола, отталкивая прочь от угла.

Дерево бьётся о дерево, треск: подвела разболтанная настилка — Нина спотыкается и невольно вскрикивает.

Разворачиваясь к ней, видя, как она падает, крепко удерживая Tac Light, а лист ДСП теперь перекошен и налёг на соседний, Майкл — нигде больше, только здесь: не с Магогом, пересекающим участок ранчевой изгороди, и не в оцепенелых догадках о том, что принесут ближайшие секунды, — только здесь, где прошлое не важно и нет ожидания будущего. Нет иного времени, кроме текущего мгновения; подвесной мост под твоими ногами — хрупкая конструкция, словно сплетённая из канатов и деревянных планок, и каждая планка — это миг: ты начал переход при рождении, а время смерти — это точка на пути, когда какая-то планка не выдерживает твоего веса и падает в ущелье, а ты — вместе с ней. И время смерти — всегда. Сейчас время для Майкла Мейса не останавливается, и он не выходит за пределы времени. Вместо этого он перестаёт думать, отдаёт себя действию под водительством кого-то другого — он не может сказать, кого именно, — но это не просто инстинкт. Потом он не способен вспомнить, что сделал: как он выдернул Нину с пола и подхватил на руки, словно она невесома; как он отступил от угла на двадцать футов — будто в одно мгновение. Калафас так уверен в своей интуитивной наводке, что треск винтовочных выстрелов раздаётся четыре раза, потом ещё три, потом снова три. Пол содрогается, в воздух летит мусор — и сверху, и снизу, осыпаясь из простреленного потолка; Майкл стоит перед мальчиком, у которого глаза распахнуты от шока — и не шире, чем у него самого.

Когда накладывающиеся эхо залпа стихает, растворяясь в выжидающей и страшной тишине, он ставит Нину на ноги. Он смотрит на четвёртый угол — пока ещё не подвергшийся обстрелу, — потом на пол под ними и понимает: одно место не безопаснее другого. Он понимает также: не нанотехнологии в его клетках — не Теневой Майкл — дали ему невероятную силу и рефлексы, позволившие сделать то, что он только что сделал. Побуждением к действию, источником его силы и ловкости было нечто настолько простое и человеческое, насколько это вообще возможно, — любовь. Он прожил жизнь, не связывая себя ни с одной женщиной, боясь, что последствиями будут ложь, предательство, мучение и утрата — того, чего он слишком много узнал в детстве. Но вот он здесь. Он здесь благодаря Шелби Шрусберри — потому что их пожизненная дружба заставила его заботиться о незнакомке, к которой Шелби питал глубокое, но не высказанное вслух чувство, и эта забота стала любовью, которую Шелби не успел пережить. В этом есть и печаль, и вина — незаслуженная, но ощущаемая; но есть и новая надежда. Он здесь, и Нина это знает, и он знает: то, что он чувствует к ней, похоже на то, что она чувствует к нему. Теперь им остаётся одно — выжить.

* * *

Прежде чем открыть огонь, Калафас слышит женский вскрик — прямо над ним, в северо-восточном углу чердака: вскрик скорее от неожиданности, чем от боли, а потом — звук, будто что-то уронили или кто-то упал. Кто бы она ни была, этот возглас приводит его в восторг, словно это благовещение его перерождения тёмным ангелом Смерти, подтверждение его священной сущности. Он выпускает в потолок четыре пули, на миг замирает, чтобы насладиться криками — которых не следует, — и стреляет ещё шесть раз. Даже если три пули нашли три мозга, они не могли умереть все в одно и то же мгновение. Десять выстрелов не вызвали ни вопля, ни крика боли, ни единого стона ужаса. Единственные звуки — быстрые шаги: они реагируют на новое понимание его стратегии, избегают углов, надеются, что у него не хватит патронов гонять их туда-сюда по этому высокому пространству, пока удача не отвернётся от них.

Ему не терпится превзойти. Возможно, его ярость и ослабла, когда он осознал свою истинную бессмертную природу, но теперь она снова вспухает жарко, вновь разгорается. Если у этой игры есть одно правило, то оно такое: при любых обстоятельствах насилие — единственный выигрышный ход. Насильники берут своё. Будущее принадлежит насильникам. Они сметают тех, кто не выбирает убивать. Они сметают всё, что им не по нраву, — всякое искусство и музыку, письмо и философию, всё мышление, которое их оскорбляет. Они сметают все традиции, институты и, в конце концов, всю цивилизацию в том виде, в каком она когда-то существовала. Он знает эту игру. Он — хозяин этой игры, и его бесит, что в такой поздний час, когда остался один-единственный ход, чтобы очистить доску, ему мешают.

Он извлекает опустевший магазин. Вщёлкивает новый. У него есть ещё двадцать патронов — в третьем магазине.

Выйдя в коридор, он оглядывает потолок — он более тёмным зелёным, чем стены. Склоняет голову то влево, то вправо, пытаясь по характерным звукам вычислить, где находится троица. Он входит в следующую комнату справа, желая, чтобы их тепло выдало их — просочилось сквозь чердачный настил и проявилось на этом потолке зелёными светящимися следами; желание нелепое, возможно, связанное с «Бензедрином». Он выпускает три пули без результата и возвращается в коридор, по-прежнему сосредоточенный на том, что над ним.

Его озадачивает звук, будто лезвие режет о лезвие, и серия тихих щелчков. Он не может понять, что Мейс и его спутники делают там, наверху, — и тут осознаёт: источник шума не на чердаке. Когда он смотрит на юг, с лестницы выходит в коридор внушающее ужас видение — сущность настолько странная, что пробуждает в нём самое близкое к страху чувство из всех, что он испытывал с тех пор, как ему было семь лет и он изгнал из себя эту мешающую эмоцию. Никогда прежде одни лишь бенни не мучили его галлюцинациями. Поначалу, в странном свете, который его очки выжимают из темноты, незваный гость кажется паукообразным — число его ног трудно разобрать. Потом он встаёт вертикально на две задние конечности, и оказывается, что ног у него всего четыре, а тело как будто каким-то образом перекомпоновывается — с тихим жужжанием и ещё более тихим чунк-чунк-чунк. И когда Калафас начинает понимать, что это не галлюцинация и не чудовищное насекомое, что это машина, и когда в нём поднимается тревога, незваный гость направляет широкий луч света…

… СВЕТ такой яркости, что прибор ночного видения захлёстывает. Калафас не видит ничего. Он срывает с головы гарнитуру и швыряет её прочь, начинает вскидывать винтовку — но оказывается медленнее, чем нужно. Рёв стрельбы — и вся она не его — заливает коридор, и Калафасу кажется, что его поднимает, что его уносит назад и вверх, в то вознесение, которого он ожидал. Мир, который был зелёным, потом белым, становится весь красным, а потом чёрным. То, что кажется вознесением, — не оно.

* * *

Когда они спускаются по лестнице, Джон дивится роботу, а Нина — Майклу.

Он говорит:

— Я всё объясню в машине. Поспешим.

Машина опускается на все четыре, будто собирается последовать за ними, но Майкл велит ей перейти в режим минимальной активности и ждать здесь. Сцену нужно оставить как есть, чтобы убийство Калафаса нельзя было приписать никому, кроме Магога.

Майкл треплет его по голове и говорит:

— Хороший пёс.

Все выстрелы прозвучали внутри, и стены приглушили большую часть грохота. Участок вокруг дома тоже служит буфером. Однако звук наверняка разнёсся, и кто-то уже сейчас пытается определить, откуда он пришёл.

Они грузят холодильные боксы в Range Rover; каждый берёт себе напиток, прежде чем захлопнуть крышку багажника. Калафас мёртв меньше трёх минут, когда они берут курс на Аризону.

Ройса Киннела так потрясли события, что, едва вернувшись домой, он моет руки до красноты, ставит в систему озвучивания на весь дом альбом успокаивающей нервы лёгкой фортепианной музыки, глотает таблетку прозака, заваривает чайник чая и открывает жестянку масляного печенья — его покрыли коричной глазурью и присыпали морской солью.