— Он всё равно со мной не пойдёт, — лжёт она. — В нём слишком много тебя. Я тринадцать лет пыталась это из него выговорить, но оно у него в крови.

Алим уходит так же, как пришёл, — через входную дверь. Пользуется своим ключом, потом дёргает ручку, проверяя, что засов встал как надо, и тем самым даёт понять: он запер их во всех смыслах этого слова.

Один в служебном седане, Дуранд Калафас пробирается через затопленные перекрёстки, объезжает древесные ветви, обломанные словно рукой какого-то разъярённого великана и вышвырнутые на мостовую, спорит за дорогу с бестолковыми водителями, не привыкшими вести машину под тяжёлым, гонимым ветром дождём, или с теми, чьё сознание затуманено какой-нибудь дрянью. Он едет через пригороды с романтическими названиями, которые когда-то будоражили американское воображение образами пышных пальм, солнца и девушек вроде тех загорелых красавиц из песен Beach Boys. Всё изменилось. Даже самые сильные ливни не смывают этой убогости. Мимо заколоченных магазинов. Мимо разросшегося лагеря наркоманов, изгнавших себя из цивилизации на её осыпающиеся бастионы.

За четыре мили до места назначения он почти останавливается, заинтригованный: на тротуаре лежит на спине длинноволосый и бородатый бродяга в одежде такой рваной и грязной, будто это истлевшие остатки погребальных пелёнок древней мумии. Человек либо не замечает бури, либо принимает её как предпочтительный способ помыться, — либо мёртв.

Именно последняя из этих возможностей заставляет Калафаса прижаться к бордюру и присмотреться. В наши дни люди, которые когда-то умирали незаметно, теперь обнаруживаются в парках и других общественных местах, сражённые передозировкой или насилием. Его отец, Айвор, — похоронных дел мастер, владелец трёх успешных похоронных домов, над самым большим из которых старик до сих пор живёт вместе с матерью Дуранда. В детстве и юности Дуранд имел много дела с трупами, которых Айвор называл «нашими тихими и достойными гостями». Дуранд был заворожён — если не одержим — мёртвыми как минимум с семи лет, когда без четверти двенадцать в ночь на Хэллоуин, оставшись наедине с покойником в холодильной комнате рядом с бальзамировочной в подвале похоронного дома, он услышал, как с ним заговорил восьмидесятипятилетний мужчина, которого тем же вечером ранее убил инсульт.

Бродяга на тротуаре вдруг садится и с недоумением озирает промозглый дождливый день, словно последнее, что он помнит, — как ложился спать в номере четырёхзвёздочного отеля. Калафас мгновенно теряет к нему интерес и снова вливается в поток машин.

Покойный — и, по-видимому, воскресший — Майкл Мейс живёт в городке, меньше других развращённом близостью к мегаполису. Это одно из тех мест, которые называют «спальным пригородом» — термином, призванным обозначить его как скучное, бездушное сонное царство в представлении людей, уверенных, будто вся жизнь, дух и мудрость сосредоточены только в больших городах. На самом деле городок привлекателен, в разумной мере ухожен, с обсаженными деревьями улицами, и, похоже, им управляют люди, у которых хватает мужества защищать свой уклад от тех, кто требует перемен ради самих перемен.

Навигационная система седана приводит Калафаса к адресу в середине квартала, где всё выглядит так, будто сюда обрушился разумный смерч с вполне определёнными намерениями и с катастрофическим результатом. Каким бы красивым ни был дом Мейса прежде, теперь это груда развалин из раскрошенной каменной кладки и обуглившихся рухнувших конструкций, а всё содержимое превращено в лом и золу.

Калафас выходит из машины, запирает её, натягивает капюшон плаща и идёт по дорожке ко входу, хрустя под ногами осколками оконного стекла. Пожар, должно быть, был очень сильным. Всё, что могло гореть, сведено в шлак, который дождь превратил в углеродистую грязь. Металлические трубы наполовину оплавились, став похожими на бородатых змей и другие фантастические существа.

Несмотря на ярость пожара, соседние дома не пострадали. Хотя участки в этом пригороде широкие, то, что огонь не оказал ни малейшего воздействия за пределами границ владения, выглядит странно.

Осторожно ступая, Калафас обходит руины кругом, изучая место с разных точек. Садовая мебель разбросана по заднему патио из плитняка — шесть стульев, два шезлонга, маленькие столики, — металлические каркасы целы, а разбросанные подушки сильно подпалены и в копоти. Бассейн превратился в болото. Когда он, описав полный круг, возвращается к передней дорожке, то понимает: даже с опытной командой судебных раскопщиков он не найдёт здесь того, ради чего приехал больше всего, — фотографии Майкла Мейса.

Поскольку Нина, возможно, знает, что он ездит на чёрном Cadillac Escalade, Алим передвигается в белом внедорожнике Lexus, за рулём которого сидит его кореш Куба Франклин. Раньше Куба припарковался в двух кварталах от вонючей хибары Нины, а Алим пошёл к ней пешком.

Теперь, когда Алим вернулся в Lexus и сел рядом с водителем, Куба заезжает на её улицу и ставит машину через дорогу — не вплотную, но так, чтобы дом был на виду и они могли видеть всё, что там может начаться. Двигатель он не глушит, чтобы работала печка, но дворники выключает, чтобы не слишком бросаться в глаза.

— Ты мне всю обивку залил, — говорит Куба.

— Грёбаное погодное приложение сказало — дождя до четырёх не будет. Если я куртку испорчу, надо будет на них в суд подать.

— А меня вот приложение для здоровья заставляет хотеть кого-нибудь отмудохать.

— У тебя есть приложение для здоровья?

— Слишком много данных, братан. Слишком много нудежа. Говорит: жри это. Потом сразу: если это сожрёшь — рак схватишь.

— У тебя есть приложение для здоровья?

— Шлёт мне оповещение: мол, может отслеживать мой менструальный цикл, предсказывать, когда у меня следующая менструация. Они чё, думают, я в трансуху собрался, что ли?

— Ты их сам путаешь, пишешь Cuba через K, как девчонка какая-нибудь. Нахрена вообще таким, как мы, с нашими делами, приложение для здоровья?

— К шестидесяти пяти хочу, чтоб у меня и мозги, и яйца работали как надо.

— К шестидесяти пяти?

— Хочу на пенсии пожить в кайф.

— Тебе сколько, кореш? Двадцать восемь, двадцать девять?

— Двадцать семь.

— Единственный способ, чтоб ты хотя бы до пятидесяти дотянул, — это если Иисус ради тебя чудо устроит.

— Я верю в позитивное мышление.

— Да ну?

— Ага.

— Ну вот подъезжает к нам тачка, набитая «Крипс» или «Бладс», все при стволах, выехали на дело, и тормозят рядом, из ниоткуда.

— Тут слишком глубоко территория «Виг».

— Нигде не слишком глубоко. У них может быть полный автомат, заряженный слагами, с магазином размером с конский хер.

— Ты вечно самый худший расклад берёшь, лишь бы доказать своё.

— Они нас через твоё окно изрешетят. И чем тут поможет твоё позитивное мышление?

— Оно лучше, чем негативное.

— Правда, что ли?

— Ещё как.

— И чем лучше?

— Если о какой-то херне переживаешь, ты её к себе и притягиваешь.

— Это у тебя философия такая?

— Часть философии, ага.

— Тогда я сейчас буду переживать, как бы в это окно не постучалась какая-нибудь красотка и не сделала мне самый сладкий минет в жизни. Надеюсь, долго ждать не придётся.

Куба смеётся.

— Видишь, где ошибка в твоей философии, — говорит Алим.

— Ни хрена. Я смеюсь вопреки себе. Это ещё не значит, что ты Сократ.

— Неважно, сколько ты проживёшь, кореш. Важно, чтобы ты получал, чего хочешь, когда хочешь. Важно, чтобы ты нагибал, а не тебя нагибали. Важно, чтобы никто и никогда не захотел сдохнуть настолько, чтоб тебя не уважить.

Некоторое время они сидят молча, укрытые рёвом ливня, который для Алима — звук и обещание силы, в лад с более тихим, но настойчивым гулом внутри него, с той силой, что позволяет навязывать свою волю насилием и прослыть уличным богом войны.