— Тогда ты был просто высоким, смуглым, красивым, остроумным, и о тебе говорили, что ты умный. Успешным ты ещё не был.

— Я был слишком высоким, шириной с грузовик, с ручищами как у наёмного душителя и привычкой смотреть исподлобья. Я и сейчас такой.

— Просто улыбнись — и у тебя лицо сразу становится милым, как у котёнка.

Глаза Шелби проворачиваются в глазницах так, будто он одна из тех сувенирных кукол с утяжелёнными глазными яблоками.

— Вот именно. Рядом с Ниной я так боюсь произвести хорошее впечатление, что забываю улыбаться. Я такой нервный и такой серьёзный, что выгляжу пугающе.

Отодвинув тарелку с недоеденной говядиной в сливочном соусе на цельнозерновом тосте, с морковью и салатом из красной свёклы, Майкл качает головой.

— Загадка, как у тебя вообще получилось завести двоих детей с Таней.

— Таня была не просто красивой. Она была почти сверхъестественно проницательной. Через десять минут после знакомства она знала меня лучше, чем я сам себя.

— Может, эта Нина тоже знает тебя лучше, чем ты думаешь, и понимает, какой ты князь среди мужчин.

Шелби проглатывает вилку свекольного салата, и лицо у него морщится. Он запивает салат холодным чаем — и морщится снова.

— Неужели это не слишком большое везение для одного человека — встретить двух женщин, которые полностью понимают, кто он у себя в сердце?

Сделав вид, что обдумывает это, Майкл говорит:

— А наёмные душители вообще бывают?

— С нашим всё более мрачным миром — почему бы и нет?

— Они душат голыми руками или проволочной гарротой?

— Руками, проволокой, верёвкой, шарфами, резиновой трубкой — надо же менять подход, а то работа наскучит. Ещё вопрос — разница в возрасте. Мне сорок четыре, а Нине тридцать.

— Гумберт Гумберт пускает слюни на Лолиту. Произвожу гражданский арест, извращенец.

— Может, для тебя это смешно, а вообще-то это серьёзный вопрос. Когда Нине будет шестьдесят пять, мне будет семьдесят девять.

— Да, ты прав. А когда ей будет сто десять, тебе будет сто двадцать четыре. Осторожнее, а то глаза совсем выкатятся.

Шелби отпивает ещё холодного чая.

— По-моему, эту бурду делают те же люди, что и питьё, которое дают перед колоноскопией.

— Знаешь, что я думаю? Хотя прошло уже восемь лет с тех пор, как рак забрал Таню, тебе кажется, что если у тебя с Ниной всё станет серьёзно, это будет как измена Тане.

— Нет, нет, ничего подобного.

— Предательство.

— Нельзя предать того, кто умер.

— Осквернение её памяти.

Шелби вздыхает.

— Ты неотвязный. Из тебя бы вышел отличный прокурор во времена испанской инквизиции.

— Твои дети выросли, и тебе не хватает их в доме.

— И при чём тут это?

— Ты живёшь один. Ты не из тех, кто умеет жить один. Сейчас ты одинокий, заброшенный, несчастный столпник, а мог бы быть счастлив, если бы позволил себе потянуться к Нине.

— «Столпник». Это ты уже что-то посерьёзнее обычных комиксов читать начал?

— Ты говорил, у неё сын особенный.

Хмурое лицо Шелби смягчается, становится почти нежным.

— Джон. Хороший мальчишка. Из тех мальчишек, на которых ещё держится надежда мира.

— Значит, если Нина согласится с тобой встречаться, если ей настолько не хватает здравого смысла, что она в тебя влюбится, а потом если ей хватит глупости выйти за тебя, у тебя будет не только жена, но и маленькая семья, новый приёмный сын, которого ты будешь наставлять, вдохновлять и делать таким же невротиком, как ты сам.

Шелби вздыхает.

— Такая мечта стоит того, чтобы её иметь, да?

— Так преврати её из мечты в реальность.

— Думаю, наверное, так и сделаю.

— Не думай. Делай. Никто из нас не знает, сколько нам осталось, дружище. На следующей неделе нас уже может не быть. Судьба никого не щадит — особенно такого слишком высокого, широкого как грузовик, хмурого потенциального душителя, как ты.

Шелби смотрит мимо Майкла, в сторону входа в столовую, и бормочет:

— А этот наш сукин сын тут что делает?

Речь о докторе Саймоне О. Бистури, содиректоре проекта, технологическом эксперте и главной занозе в заднице. В девяноста девяти случаях из ста он велит приносить себе обед в кабинет. А в редкие разы, когда появляется здесь, приходит не за едой, а чтобы поныть кому-нибудь — да хоть кому — о том, из-за чего у него в данный момент трусы узлом. Саймон Бистури — человек несчастливый.

Майкл постукивает пальцем по подносу Шелби.

— Давай доедай быстрее.

— Я хочу десерт. Я не откажусь от десерта, даже если ради этого придётся слушать Саймона. Десерт — единственное, что здесь вообще стоит есть.

— Наверное, его бесит, что он услышал о каком-то крупном успехе с робопсами-убийцами.

Хотя Бистури верит в то, чем они занимаются, он считает, что до успеха им ещё минимум пять лет. Должность, которую он хочет на самом деле, — директор проекта на объекте к северу от Сан-Диего, где тратят многие миллиарды на создание четырёхногого роботизированного солдата с ИИ и серьёзной огневой мощью, построенного по образцу собачьего скелета и с такой же гибкой позвоночной колонкой. На собак они не похожи. Они похожи на что-то из Ада; гладить их никто не захочет. Однако Бистури уверен, что их можно спроектировать, произвести и подготовить к бою куда раньше, чем здесь, в «Исследованиях по совершенствованию внешности», случится хоть какой-то прорыв. Доктор Бистури — учёный, но его больше интересует успех, чем наука. Успех и слава.

— Чёрт, — говорит Шелби, — взял кофе и идёт сюда.

Майкл вздыхает.

— Я же только что сказал: никто из нас не знает, сколько нам осталось.

Саймон Бистури подходит и нависает над ними, мрачно глядя сверху вниз.

— Эти ублюдки из Энсинитаса выбили мяч со стадиона.

— Я за бейсболом не слежу, — говорит Шелби.

— Они получили своих ботов в форме собак. Ограниченная автономность ИИ или дистанционное управление, способны к согласованным действиям в автономном режиме.

Майкл говорит:

— У меня есть приятель, у которого собака умеет держать в пасти сразу три теннисных мяча.

— Их бюджет вдвое больше нашего. Что мы вообще должны сделать с этими жалкими двумя миллиардами в год?

Даже в этот час, когда черти из реального мира только-только улеглись спать, а честные работяги уже готовятся к благословению труда, Майкл не может остановить Bentley Картера Вудбайна прямо у дома Нины Дозьер. Если он так сделает, она станет для бандитов, которые и без того её донимают, предметом ещё большего интереса.

Он оставляет седан на стоянке у стоматологического кабинета — там, где больший беспорядок её района встречается с меньшим беспорядком соседнего. По дороге он остановился, вынул из полумиллиона сто тысяч долларов и спрятал эти десять пачек в нише запасного колеса в багажнике. Теперь он набрасывает лямки дорожной сумки на правое плечо, держит руку внутри раскрытого верха сумки, сжимая пистолет Сантаны в расслабленном хвате, и отправляется пешком — восемь кварталов.

Хотя район кишит преступностью, он не думает, что неприятности неизбежны или хотя бы вероятны. При всей его опасности это не форпост Ада. И всё же безопасных районов теперь не осталось, и любой местный пацан с богатым воображением может так же заинтересоваться дорожной сумкой, как и блеском цельнозолотого Rolex.

Это жилой квартал, где в эпоху дефицита ещё позволена драгоценная роскошь освещения; однако фонари здесь старые и светят тускло, а молочно-белые плафоны на некоторых столбах либо прострелены, либо разбиты камнями. Уличные деревья почти так же стары, как сам город, и десятилетиями не знали должного ухода; сквозь затейливую чащу ветвей скрытое облаками сияние уходящей к западу луны ложится на тёмный тротуар лишь редкой серой рябью.

Когда какая-нибудь машина, подъезжающая сзади, сбрасывает скорость, он напрягается, ожидая, что она остановится и может начаться стычка. Но все они едут дальше на восток — к тонкому пепельному свечению по восточному краю мира, которое поднимается так, будто затерянный континент Атлантида медленно всплывает из моря ночи.