— Бензин, керосин? — спрашивает Калафас.

— Мы не нашли ни следа жидкого ускорителя горения. Выгорание почти полное, но даже в таком случае следы ускорителя всё равно бы остались, если бы он применялся. Они остаются всегда. И одна из странностей здесь — экстремальная теплопроводность.

— Теплопроводность?

— Теплопроводность. При горении одни вещества долго удерживают тепло, а другие быстро передают его соседним материалам. Бумага, большинство тканей, ковры, набивка матрасов — всё это очень теплопроводно. Сам воздух тоже очень теплопроводен. Большинство пожаров распространяется за счёт конвекции, когда перегретый воздух циркулирует по всему дому.

Это уже больше подробностей, чем, по мнению Калафаса, ему нужно. Фримен красуется, смакуя возможность показать, что такой, как он, может подняться с нуля до подобной экспертности. И всё же Калафас подаётся вперёд, будто зачарован.

— Воздух? Но воздух ведь не горит.

— О-о-о, ещё как горит, агент Калафас. Вы должны понимать: воздух богат кислородом. Любое пламя — это горящие газы. Когда любой материал воспламеняется, он окисляется, выделяя горючий газ. Чем больше воздуха циркулирует в доме, тем быстрее он горит. Огонь ищет воздух. Поэтому пламя тянется вверх.

Фримен явно доволен своим превосходящим образованием, как будто природа огня — самое важное знание на свете. Калафаса особенно задевает это «о-о-о», протянутое, как ему кажется, с насмешкой, и слова «вы должны понимать», в которых он слышит то же самое, как если бы Фримен сказал: «ты, невежественный дурак». Неприязнь к инспектору становится такой сильной, что он убьёт этого ублюдка уже просто из принципа — не сейчас, не здесь, а через неделю или через месяц, когда дело Майкла Мейса будет закрыто и у него появится время спланировать и устроить по-настоящему сладкий конец этому чародею огня.

— В этом пожаре, — продолжает Фримен, — дом был принудительно вентилирован непосредственно перед возгоранием.

Калафаса бесит, что инспектор делает паузу, ожидая, пока его ученик попросит дополнительного просвещения. Подавляя враждебность, он говорит:

— Простите. Что значит «принудительно вентилирован»?

— У дома Мейса было четыре наружные двери. Три на первом этаже: одна спереди, одна сзади и ещё одна с восточной стороны. Четвёртая — в хозяйской спальне, с выходом на балкон над задним патио. Непосредственно перед возгоранием все четыре двери были одновременно разблокированы и распахнуты.

— Откуда вы знаете, что одновременно?

Инспектор принимает вид мудреца и кивает, словно с достоинством принимая похвалу за тщательность расследования.

— По данным, которые нам удалось собрать, мистер Мейс — давний специалист по безопасности. В его доме стояли электронные замки, которые можно было отслеживать со смартфона и по желанию включать или отключать. По словам его домработницы, он предпочитал никому не доверять ключ, хотя у неё был свой код для входной двери. Охранная компания, которую он основал девятнадцать лет назад, продал, но в которой до сих пор сохраняет долю, отслеживала и архивировала всю активность системы этого дома. Их записи показывают, что двери были открыты удалённо и одновременно — за минуту до начала пожара.

— Вы сказали: «распахнуты».

— Они были противовзломные, со скрытыми пневматическими петлями, что позволяло управлять ими дистанционно: захлопнуть перед злоумышленником или открыть полиции, если кто-то всё же проник внутрь и там забаррикадировался.

— «Дистанционно». Значит, Мейса в доме тогда не было.

— Похоже, что нет.

— Тогда как начался пожар? Кто его устроил?

— Улики указывают на три первичные точки возгорания. Камины. Один — в хозяйской спальне наверху. Два внизу — в гостиной и семейной комнате. Во всех были керамические поленья, природный газ и электронный поджиг. Клапан, регулирующий подачу газа в дом, перестал ограничивать давление до безопасного уровня, и после розжига каминов поток, судя по всему, начал увеличиваться — дозированно, но быстро, — так что из трёх топок пламя должно было хлестать наружу, по полу и вверх по стенам.

— Как клапан мог выйти из строя?

Фримен приподнимает брови.

— Когда вы арестуете мистера Мейса, мы бы хотели получить возможность задать ему этот и ещё несколько вопросов.

— Дом был достаточно большим, чтобы там требовались пожарные спринклеры, разве нет?

— Да, но спринклерная система не сработала. Мы считаем, что стояк получил команду техобслуживания и слил воду из себя — и из всех меньших труб тоже.

— Незадолго до пожара?

— Доказать это в суде я не смогу.

Калафас вдруг снова слышит рёв дождя по крыше — звук, который на время совсем исчез из его сознания. Он смотрит в окно, за которым мир будто расплывается, словно можно выйти наружу — в таяние этой цивилизации, или симуляции, — в серую пустоту, где нет вещества даже для того, чтобы создать самый простой предмет. В детстве, до пятнадцати лет, с ним случались ночи, когда он не мог уснуть и его захлёстывало ощущение, что тьма за окнами — это бездна, что он — и всегда был — единственным реальным человеком в драме собственной жизни, а всё остальное было порождением его воображения, которое теперь начинает отказывать. Иногда это ощущение превращалось в убеждённость, и он лежал в парализующей панике, пока его не одолевала усталость и более глубокая тьма снаружи не затапливала тёмную спальню, не вливалась ему в глаза и не уносила спиралью в убежище слепого, беспросветного сна. Однако убеждённость в том, что ты единственный реальный человек на Земле, — это состояние, называемое солипсизмом, и теперь он понимает, что его положение не так мрачно. Его положение куда удивительнее, а его судьба — великолепна.

— С вами всё в порядке? — спрашивает Фримен.

Калафас отрывает взгляд от дождливого дня.

— Простите?

Фримен смотрит в окно, потом снова на Калафаса.

— Вы побледнели, как призрак.

Немного взяв себя в руки, Калафас говорит:

— Похоже, будто Майкл Мейс устроил высокотехнологичный дистанционный поджог собственного дома.

— Да, правда похоже. Но зачем? С его опытом в сфере безопасности он должен был понимать, что сразу окажется под подозрением. При таких обстоятельствах страховая компания, застраховавшая этот дом, предпримет крайние меры, лишь бы не платить.

— Он скрывается от закона, — говорит Калафас. — Страховку он всё равно не смог бы получить. Мейс устроил пожар, чтобы уничтожить улики.

— Если это и было его целью, — говорит Фримен, — то справился он чертовски хорошо.

С опущенными шторами, приглушённым светом ламп и грохотом дождя маленький дом кажется тесным бомбоубежищем-лабиринтом под городом, который находится под обстрелом. Нина и Джон торопливо выполняют каждый своё дело, вытянув головы вперёд и ссутулив плечи, будто боятся, что потолок вот-вот рухнет им на голову.

Нина может представить только одну причину, почему Алим не забрал мальчика с собой. Чтобы похитить ребёнка, даже собственного сына, ему нужно одобрение кого-то выше него или на его уровне в иерархии банды. Он может получить такое добро уже сегодня вечером. Но, не терпя никаких ограничений — такова уж его натура, — он может решить схватить мальчика и без разрешения.

Закон Нине не помощник. Полиция недофинансирована и деморализована. Важные фигуры в правительстве покровительствуют бандам и получают свою долю от наркоторговли.

Её пистолет когда-то принадлежал отцу. К нему шла поясная кобура. Разрешения на скрытое ношение у отца не было, но иногда он всё равно носил оружие. Поскольку преступники не уважают никакую законную власть, закон часто ограничивает только законопослушных — от них ждут, что ради общественного порядка они будут ходить беззащитными. Она надевает кобуру на ремень и вставляет в неё пистолет.

Когда чемоданы уже уложены в её видавший виды Ford Explorer, когда они с Джоном надели дождевики, она достаёт из кладовки спортивную сумку и ставит её на кухонный стол. Вынимает четыре пачки стодолларовых купюр — сорок тысяч долларов — и две из них подвигает к Джону.