Майкл перекатывается с трупа в грязную лужу и на миг остаётся лежать на спине; дождь бьёт по лицу, винтовка поперёк груди. Быстрый ветер говорит множеством голосов, визжит над ним, словно споря сам с собой, — и прощая, и не прощая; он говорит о праведной необходимости, но и о покаянии, о хмельном вине насилия и отрезвляющем хлебе мира, — и Майклу кажется, что во всём этом есть правда.

Он поднимается и колеблется, глядя на труп. Рядом нет ни канавы, куда можно было бы столкнуть тело. В необъятности разрушенного сада шанс, что кто-то из спутников мёртвого на него наткнётся, невелик. Но тот, похоже, был послан со срочным поручением, и его наверняка скоро хватятся. Его необъяснимое исчезновение насторожит остальных: где-то рядом есть возможная угроза.

Потрясённый, ничуть не успокоенный исходом первых двух стычек, с ощущением, что время уходит, Майкл движется дальше. Его ведёт виртуальный компас, доказывающий лишь одно: телефон Нины включён и подаёт сигнал — но не то, что она жива. Ветер заметно стихает, когда он выходит к следующей линии деревьев, словно буря выдыхается, но хотя дождь теперь падает ровными, отвесными прядями, его меньше не стало. Он проходит между деревьями, настолько изуродованными, что кажется — их не природа создала, а какой-то авангардист, собирая из расколотых костей множества пород, земных и чужих, насмешки над творением. Впереди — открытое пространство, комплекс строений, и пять мужчин, сбившихся в кучку в бледном отражённом свете двух фонарей, направленных в землю. Они стоят у самого большого здания, у входа без двери, над которым Майкл различает слова «ЦЕЛЫЕ ФРУКТЫ», призрачно белеющие на тёмной дощатой обшивке. Виртуальный компас на периферии зрения указывает прямо на этот упаковочный цех — и меняет цвет с янтарного на красный.

Нина и Джон должны быть где-то внутри, загнаны в угол — или уже схвачены. Майклу жизненно важно понять, что именно. Оставаясь между двумя деревьями, не имея телефона, он всё же ныряет в телеком-систему, через которую Нина покупала связь, и звонит ей. Судя по всему, она держит телефон в руках — потому что отвечает на первом же гудке.

Хотя пять мужчин в шестидесяти-семидесяти ярдах, Майкл шепчет:

— Они вас нашли?

— Нет, — шепчет она. — Ты где?

— Смотрю на здание под названием «Целые фрукты».

— Господи… Спасибо тебе. Спасибо.

— Их пятеро снаружи. Может, сейчас за вами пойдут. Думаю, я смогу их убрать — большинство. Ты можешь оставаться внизу и прятаться?

— Недолго. Мы…

Он перебивает:

— Оставайся внизу. Внизу и спрятавшись, — и разрывает соединение.

Насколько он может судить, пятеро сосредоточены на «Целых фруктах» и друг на друге; никто не сканирует ночь в поисках угрозы — но уверенности нет. Хотя он будет всего лишь маленьким тёмным силуэтом, движущимся в огромной сельской тьме, за занавесями дождя, ему не хочется выходить из-под прикрытия деревьев. Однако эти люди в пятидесяти-шестидесяти ярдах, а ему нужно сократить дистанцию перед тем, как открыть огонь. Единственный шанс снять этих пятерых — и ещё одного где-то рядом; из восьми останется шестеро — это удержать преимущество внезапности, пока он не уменьшит их число.

После того как он убил Масуда, Майкл надеялся, что больше никого убивать не придётся, хотя понимал: надежда вряд ли сбудется. Второе убийство — ещё более близкое, чем первое, — тяготит его не меньше. Оно напомнило: настоящий фундамент долга — не надежда, потому что человеку свойственно надеяться на неверное. Долг держится на чём-то глубже надежды — на вере в то, что то, что слишком неправильно, чтобы это терпеть, будет исправлено; что существует система справедливости, лежащая под всей природой — далеко ниже субатомного уровня, — система, способная исправить зло за день, или со временем, или вне времени. Расписание — не нам оспаривать и не нам одобрять. Его долг — действовать, используя всё мастерство и всю мудрость, какие у него есть, не с надеждой, а с убеждённостью.

Ближайшее здание — прямо к югу, примерно в двадцати пяти ярдах от него. «Целые фрукты» — ещё ярдах в тридцати, юго-западнее, за меньшим строением, на котором огромными блоковыми буквами выведено слово «ОФИСЫ». Он не видит названия того здания, у которого собирается укрыться: к нему обращён боковой фасад, а слово или слова, как и на других постройках, нанесены на фронтонной стене.

Помня о коварной опоре под ногами — и о том, что даже тёмная фигура на тёмном фоне скорее привлечёт внимание, если она несётся бегом, — Майкл выходит из-под деревьев и быстрым, но осторожным шагом направляется к безымянному зданию, пригнувшись и боясь крика узнавания. Он достигает стены незамеченным и прижимается к ней спиной — в десяти футах от угла, вне поля зрения сгрудившихся мужчин.

В идеале у него было бы время потренироваться с винтовкой, изучить её причуды. У него большой опыт с AR-15, но у каждого оружия свой характер. Точность в какой-то степени зависит от интимного знания той вещи, с которой работаешь.

Даже подойдя ближе, он не слышит голосов: дождь шипит, шлёпает, плюхается, бренчит и тарахтит — ветра почти нет. Глухой звон его натруженного сердца гонит кровь по десяткам миль артерий, артериол, капилляров, венул и вен — изумительная конструкция, на фоне которой добавленные в клетки нанотехнологии, составляющие его теневого двойника, выглядят лишь довеском для удобства, вроде того как поставить в Tesla коврики WeatherTech.

Он осторожно подбирается к углу и смотрит в сторону «Целых фруктов». Пятеро по-прежнему стоят тесной кучкой — тем легче им получить своё по справедливости здесь и сейчас, а не вне времени.

— … прострелите сучке колени. Выстрел в лицо оставьте мне. Я это заслужил, — подытоживает Алим.

Джейсон, Хаким и Карлайл с этим согласны, а у Кубы есть возражение:

— А если мы возьмём Нину так, что стрелять в неё не придётся?

— Это её выбор, — говорит Алим.

— Тогда и к выстрелу в лицо можно не переходить сразу.

— Кажется, я понял, к чему ты клонишь, — говорит Джейсон.

— После всего гемора, что эта сучка нам устроила, ей должно достаться больше, чем просто сорокпятка в морду, — говорит Куба.

Карлайл, будучи Карлайлом, заявляет:

— Ежели та сотня была её, то у неё, небось, не больше ещё одной. В том голубом клоповнике, где она живёт, ковыряясь с налогами для прачечных и маникюрных салонов, у неё нет и половины того, что нужно, чтобы заплатить мне за то дерьмо, через которое она нас протащила.

— Брат, — говорит Хаким, — только тупые филистимляне думают, что деньги — единственное, от чего вращается мир.

Нетерпимый к географическим предрассудкам кореша, Карлайл говорит:

— Ты о чём, Хаким? Люди в Филадельфии ничуть не тупее, чем где угодно.

Куба поясняет, что его беспокоит:

— Мы с Алимом по дороге сошлись в одном: для него она больше ничего не значит…

— И никогда не значила, — врезается Алим, чтобы ни у кого здесь не возникло мысли, будто он позволил бы какой-то женщине значить для него больше, чем источник сексуального удовлетворения. — Она всегда была просто первосортной дыркой.

— Такая баба, как она, делает из такого пацана, как Джон, лоха, каким он стал теперь, — продолжает Куба. — Её надо научить, что она натворила. Кто не хочет её учить — у того с головой не всё в порядке.

Джейсон задумчиво кивает, стряхивая дождь с козырька капюшона:

— Мы о том, чтобы пустить её по кругу?

— Зная Кубу, — говорит Хаким, — мы, походу, не о том, чтобы читать ей назидательные места из Библии.

Как бы ни хотелось Алиму просто прикончить Нину и её сопляка, чтобы перестать о них думать и наконец жить дальше, он опасается идти на попятную после обещания: дать Кубе не только попользоваться ею, но и сломать её. Куба — его главный кореш, они крепко связаны, но это не значит, что у Кубы нет потенциала стать следующим Антуаном. Когда ему чего-то очень хочется, он давит на Алима так, как не должен бы, и, может, Алим слишком часто потакал ему из братской привязанности. Исправлять это лучше потом, в другие дни, а не здесь, в этом странном месте, где всех накрутило то, что произошло. Им нужно сбросить напряжение и снова почувствовать себя крутыми, почувствовать силу.