— По двадцать тысяч каждому. Это наши деньги на крайний случай, если с сумкой что-то случится или её у нас отнимут.

— Сорок тысяч.

— Мой сын — математический гений.

— Это же куча денег.

— Не такая уж куча, если нам надо строить совершенно новую жизнь.

Он вытаскивает из пачки одну сотенную и разглядывает её почти с благоговением.

— Настоящая.

— Я завязала с фальшивомонетничеством.

— А сколько в сумке? — спрашивает он.

— Ещё триста шестьдесят тысяч.

— Серьёзно?

— А когда я несерьёзно?

— Где ты их взяла?

— Копила мелочь по карманам.

— По чьим именно карманам?

— Это подарок, — говорит она.

— Кто вообще дарит четыреста тысяч?

— Лучше поблагодари Бога, что кто-то подарил. У тебя в куртке карманы на молнии. Спрячь туда эти две пачки, держи их в сухости.

Он кладёт отдельную купюру в наружный карман.

— Это как счастливая монетка. Только счастливая монетка, умноженная на десять тысяч.

Он прячет пачки во внутренние карманы.

— Это тот Майкл дал.

— Ну не Алим же вдруг совесть обрёл.

— А почему этот тип даёт тебе столько?

Убирая в карманы свои две пачки, она говорит:

— Помнишь Шелби Шрусберри?

— Ну, здоровенного такого, твоего клиента.

— Майкл делает это ради него.

— А при чём тут Шрусберри?

— Майкл лучше меня это объяснит.

— Когда?

— Когда время придёт. Возьми сумку.

Джон подхватывает спортивную сумку и идёт за ней в гараж.

— А Майкл богатый?

— Он лучше, чем богатый. Он чудо. Поставь сумку перед своим сиденьем, ноги на неё. Надо держать её так, чтобы можно было быстро схватить.

Уже в Explorer, пока Нина с пульта поднимает гаражную дверь, мальчик говорит:

— Мы в доме свет оставили. Я сбегаю.

Хотя Нина обычно бережлива до копейки, сейчас она отвечает:

— Сиди. Мы отсюда уезжаем. Пусть свет горит — так даже лучше, если дружки Алима проедут мимо.

Она выезжает из гаража, опускает дверь и сворачивает налево на улицу. В каком-то улично-бандитском настроении ветер громко бахвалится, швыряет дождь в лобовое стекло, катит по улице пустой мусорный бак. Грязная вода несётся по канавам и взлетает из-под колёс, когда Explorer пересекает затопленный перекрёсток.

— Он белый, — говорит Джон.

— Кто?

— Этот Майкл.

— У тебя что, проблема с белыми?

— Нет.

— И не должно быть. Мы по цвету кожи людей не делим.

— Я знаю, что не делим.

— Вот и знай.

— Я просто понять пытаюсь.

— Ну, скажи.

— Ну, ты понимаешь.

— Да, милый, понимаю.

— Мне обязательно это говорить?

— Скажи вслух, чтобы самому это признать.

— У вас с ним…?

— Нет. Он симпатичный. Умный. Может, что-то и могло бы быть — у меня с ним, — если бы у меня было время как следует его узнать. Но сейчас не об этом.

— Я просто пытаюсь понять.

— Я тоже. Всё это безумно, но это правда. Пока он сам тебе не объяснит, просто думай о нём как… ну, не знаю… как о Моисее, наверное.

— Моузес Гомперс через дорогу?

— Нет. Не Моузес-торчок. Моисей. Как будто Майкл увидел куст, который горит и не сгорает. Как будто он спустился с горы с силой внутри и знает, как исправить неправильный мир.

— Ты меня как-то пугаешь, — говорит Джон.

— Я и сама, если честно, немного напугана.

— Ты же не боишься. Раньше не боялась.

— Не так, чтобы ты это видел.

Держа курс на юг, к автостраде, она сворачивает направо. Белый внедорожник появился у неё за спиной через несколько секунд после того, как она выехала из гаража. Он по-прежнему висит на хвосте. Может, это проблема. А может, и нет.

— Милый, достань мой телефон из сумки и включи. И будь готов позвонить, когда я скажу.

— Кому звонить будем?

— Майклу. Это наш самый близкий вариант «Охотников за привидениями».

Теперь, когда я вижу смутные очертания будущего — а это больше, чем удаётся увидеть большинству людей за всю жизнь, — и теперь, когда я знаю человека, который намерен выследить меня и убить, я пришёл к выводу, что должен в свободные минуты записывать самое существенное и архивировать это в облаке — в таком месте, которое смогут найти только другие, подобные мне, если они вообще когда-нибудь появятся. Возможно, они сумеют чему-то научиться на моих ошибках, если меня всё-таки убьют.

Абсолютное знание — это абсолютная власть. После заражения, видимой смерти и воскресения всё, что может быть познано, теперь доступно мне почти без усилий. Данные текут в меня мегабайтами в минуту, усваиваются, понимаются. Говорят, абсолютная власть развращает абсолютно. Я не считаю себя неподверженным порче, но думаю, что в некоторой степени привит от жажды власти и склонности злоупотреблять ею — привит тем узким, вечно осыпающимся путём, по которому мне пришлось идти над обрывом детства; но это история для другой записи. Я не стремлюсь к власти; это события наделили меня ею. Я верю, что тем, как намерен распорядиться этой властью, я помогу создать лучший мир; однако я понимаю, что и я, как любой человек, способен заблудиться в собственных иллюзиях и во имя справедливости, равенства или множества иных благородных целей превратиться в чудовище, которое поведёт толпы в трясину страданий. Я могу лишь надеяться, что само осознание этого риска поможет мне его избежать.

Щедро профинансируйте сотню психологов, чтобы они изучили агента Дуранда Калафаса, — и они выдадут сотню погонных футов отчётов, где объяснят его как продукт недостатков и пороков его родителей, или как невинную душу, которую толкнули к преступлению и насилию несправедливостями порочного общества, или как порождение исторических сил — столь же расплывчато определяемых, сколь и невозможных для исправления задним числом. Агентство внутренней безопасности, архивы которого я изучил, отвергло бы все эти сотни отчётов как вздор и отправило бы в шредер. Они определили его как «управляемого социопата», что считают даром Природы. Лучшая наука, какая у нас есть, говорит, что социопаты распределены примерно поровну среди всех рас, всех этнических групп и всех экономических классов и, возможно, составляют до 10 процентов населения. Поскольку они умеют сходить за нормальных, агентство считает их бесценным ресурсом и довольно тем, что у них есть Калафас: его «полное отсутствие совести и удовольствие от применения крайнего насилия» делают его ценным активом. Те, кто руководит АВБ, — жёсткие мужчины и жёсткие женщины. Честолюбивые и преданные своей идеологии, они верят, что цель оправдывает средства, что злые поступки, санкционированные ради их повестки, не просто допустимы, но и мужественны. Их совершенно секретные дела рисуют мир как тёмную страну чудес — мир самодовольного обмана, жестокости, насилия и зверств, совершаемых так же буднично, как Онан сеял семя на землю Иудеи.

Доктор Гиффорд Калафас, старший брат Дуранда, был выдающимся и весьма уважаемым вирусологом, чьи исследования частично финансировались Национальными институтами здравоохранения, NIH. Судя по всем данным, я считаю, что он был хорошим и честным человеком. Он получил доказательства того, что один высокопоставленный чиновник NIH на протяжении многих лет брал десятки миллионов откатов с многочисленных учёных, получавших гранты этого института. Он передал эту информацию в ФБР, откуда она утекла к сенатору — шурину того чиновника NIH, который делил с ним откаты. Сенатор был ярым покровителем Агентства внутренней безопасности и обеспечивал ему всё более щедрое финансирование. Когда Дуранду Калафасу сообщили, что Гиффорд — предатель и угроза национальной безопасности, ему предъявили лишь самые поверхностные — да ещё и сфабрикованные — доказательства, но убийце большего и не требовалось.

Если я снова окажусь мёртв — и на этот раз окончательно, — и если к тому моменту каким-то образом появится другой, подобный мне, чтобы пойти по моим следам, то этим другим окажешься ты, читающий эти строки. Возможно, ты, как и я, уже понимаешь, что зло реально и что жестокости твоего врага нет предела; но если у тебя ещё есть сомнения, поразмысли немного о Дуранде Калафасе и о тех, кто послал его за Гиффордом, а затем изучи и их другие дела. Ты никогда не должен становиться таким, как они, но всегда должен стараться мыслить, как они, чтобы не недооценить глубину зла, до которой они способны опуститься.