— Он тебе это сказал, пока я спал?

— Нет. Он сказал мне это в первый же день, когда пришёл ко мне и сказал, что должен Шелби. С самого начала он был со мной честен.

— Мы всегда будем убегать?

— Нет. Всё будет хорошо. Я не знаю как и когда. Но Майкл будет знать.

И тут он входит на кухню с мусорным пакетом, набитым деньгами, и ставит его на остров.

— Буду знать — что?

— Что дальше, — говорит Джон.

Нина говорит:

— Твоя ложка вон там. А твоя миска стоит на полке в ближнем холодильнике, чтобы не успело растаять.

Майкл достаёт порцию из Sub-Zero, стоит с миской в руке, съедает несколько ложек, а потом говорит:

— Отсюда послезавтра нам стоит уехать из штата. Затеряться в городе — может, в Финиксе — на десять дней или на пару недель, пока мы не добудем для вас новые документы и не потратим часть этих денег, чтобы купить машину с чистой историей.

— Ты можешь сделать нас невидимыми? — спрашивает Джон.

— В какой-то мере — да, но не так, как в кино.

— Нас найдут?

— Ближайшая неделя — скользкая. Потом, когда мы устроим вас в новой жизни, вы будете в безопасности.

— Ты останешься с нами? В нашей новой жизни?

По тону её голоса Нина даёт мальчику понять, что вопрос неуместен.

— Хватит, Джон.

Бросив взгляд на Нину, Майкл говорит:

— Я всегда буду для вас на связи. Всегда. Меньше — никак. А пойдём ли мы вместе или разойдёмся каждый своей дорогой — зависит от твоей мамы.

— Давайте решим прямо сейчас, — говорит мальчик.

— Со временем, — говорит Нина.

— Почему не сейчас? — не отстаёт Джон.

— В данный момент у мистера Мейса и так голова забита.

— У всех забита.

— Это уж точно, — соглашается Майкл.

— Если мы решим это сейчас, — говорит Джон, — у нас на одну заботу меньше.

От этого наблюдения Майкл улыбается, а Нина со вздохом смущается. Она уже почти говорит Джону, что это его не касается: это между ней и Майклом. В каком-то смысле так и есть, но это не вся правда. На самом деле, кем бы они с Майклом ни решили быть — или могли бы стать — друг для друга, просто друзьями или чем-то большим, это окажет на жизнь мальчика огромное, непредсказуемое влияние.

В Нинину заминку Майкл говорит:

— Я хочу того, чего хочет твоя мама, Джон. Но сейчас тебе нужно слушать и понять меня. Если дать время, такие особенные люди, как твоя мама, всегда принимают правильное решение. Мы с тобой — не всегда. Лучшее, что мы можем сделать, единственное разумное, — закрыть рот и набраться терпения. Будешь её донимать этим, она может решить слишком быстро — и потом пожалеть. Мы не хотим, чтобы она жила с сожалением. Мы хотим, чтобы она знала, что выбрала верный путь, правда?

— Наверное.

— «Наверное»? Давай-ка поправим формулировку.

— Да. То есть… я хочу, чтобы она была счастлива.

— Вот теперь правильно.

Майкл улыбается Нине — почти застенчиво. Она могла бы его обожать. Но он прав: ей нужно время. Она чувствует себя канатоходцем — осторожно, по дюйму, продвигающимся к чему-то настолько правильному и драгоценному, что оно почти наверняка недостижимо для неё, учитывая прошлые ошибки. Поторопится — потеряет равновесие.

Подтолкнув мусорный пакет через остров к Джону, Майкл говорит:

— Ты своё мороженое доел. У меня ещё есть. Начни считать — посмотрим, сколько у нас. А потом надо будет упаковать всё во что-нибудь, что выглядит неважным.

Джон слезает с табурета и открывает пакет. По гранитной столешнице расползаются толстые свёртки наличных, каждый отдельно обмотан и заклеен пищевой плёнкой Saran Wrap или чем-то похожим.

— Похоже, в каждом свёртке по две сотни, — говорит Майкл. — По двадцать тысяч в каждом.

— Денег больше, чем в банке, — говорит Джон. — Мы обеспечены на всю жизнь.

Майкл качает головой.

— Может быть. Но придёт день, когда они попытаются запретить наличные, загнать нас в цифровой доллар без блокчейн-приватности, с полным государственным контролем над счетами и финансами каждого. Если это нельзя остановить, важно наскрести как можно больше наличных, пока ими ещё можно расплачиваться, и использовать их, чтобы как можно лучше себя обезопасить.

Охваченная холодной тревогой, Нина говорит:

— Ты это наверняка знаешь? Когда ты… плавал по интернету или что там ты делаешь, ты видел доказательства, что они и правда это замышляют?

Его каменное выражение лица не успокаивает.

— Это — и многое другое. Самые худшие люди живут ради власти. Они добывают её так же усердно, как пчёлы в улье работают. Я за последние пять дней столько узнал, что удивляюсь, как у меня волосы ещё не стали белыми, как снег.

Складывая свёртки по пять — по сто тысяч в стопке, — Джон замирает с более толстым пакетом в руке.

— С этим что-то не так. Здесь двадцатки.

— Это всё равно деньги, — говорит Нина.

— Да, и ещё два раза были двадцатки. Тоже такие толстые. Но этот какой-то странный. Болтается. Плёнка его не держит как надо.

— Дай сюда, — говорит Майкл.

Хмурясь, он берёт свёрток у Джона. Стопка достаточно гуляет, чтобы скотч уже начал отходить. Плёнка сидит не так плотно, как должна. Он срывает скотч, отгибает Saran Wrap и приподнимает слой целых купюр толщиной в полдюйма — и видит, что середину трёхдюймового «кирпича» выдолбили. Внутри лежит предмет, который Нина не может опознать, — между двумя батарейками AAA.

Майкл говорит:

— Транспондер с резервными источниками питания.

Сверчки и ночные птицы, разгулявшиеся после бури, празднуют свежевымытый мир.

Идя вдоль пустынного шоссе к дому своей цели, Дуранд Калафас задаётся вопросом, будут ли в высшей реальности, над этим уровнем игры, досаждать насекомые. Если там вовсе нет никаких букашек, то, возможно, нет и птиц — ведь для многих птиц главное назначение и состоит в том, чтобы поедать насекомых. Конечно, некоторые птицы питаются рыбой или, как совы, грызунами. Если на уровне, где обитают создатели игры, нет насекомых, то, возможно, там нет и грызунов, а значит останутся только рыбоядные птицы. Летучие мыши едят насекомых, так что в мире наверху им не для чего существовать. Калафасу всё равно, будут ли в следующей жизни насекомые, птицы и летучие мыши; ему просто любопытно. Важно лишь одно: там должны быть люди, которых можно использовать и убивать; он должен заслужить безусловное право использовать их и убивать; и ему больше не придётся отвечать перед тупыми бюрократами вроде Джулиана Грантворта и Кэтрин Ормонд-Уоттли.

Сворачивая на подъездную дорожку, он видит: ни лоскута облака не осталось, чтобы завернуть луну. В холодном сиянии белые розы и калы, пышно растущие в палисаднике, не тонут в мраке, как прочие растения, а выпирают из темноты — на колючих плетях и мясистых стеблях. Они не прекрасны, а жутки, хотя он и не может сказать почему.

Он уже на полпути к дому, когда ощущает странную, неестественную тишину. Сверчки и ночные птицы смолкли — так бывает, когда в их владения входит нечто, внушающее им ужас. Настороженный внезапной тревожной паузой, Калафас замирает, как статуя, и внимательно прислушивается. Что бы ни заставило стихнуть ночной хор, оно может быть опасно и для него. Он ничего не боится; однако в такие минуты мудрый игрок должен быть осторожен. Освещённые окна на первом этаже затянуты полупрозрачными шторами, но окно наверху — нет. Ни лица, ни тени не возникает на стекле ни внизу, ни наверху. Проходит минута; никакая угроза не выходит ни из широкого двора, ни из сада, ни из-за деревьев — и он идёт дальше, к задней стороне дома.

Обрывочные отражения луны дрожат на чёрной воде большого бассейна. Флагшток стоит без флага. Патио обставлено белыми стульями, шезлонгами и столиками. Все окна с тыльной стороны дома темны.

Сквозь четыре стекла в верхней половине кухонной двери он видит зелёные цифры на электронных часах духовок. Он нажимает на рычажную ручку — не поддаётся. Он вводит тонкий щуп устройства для вскрытия замков в скважину, трижды нажимает на спуск, снова пробует ручку, нажимает в четвёртый раз — и замок отпирается. Он достаёт пистолет.