Калафас опускает стекло седана и мочит руку под дождём, пока набирает на клавиатуре свой девятизначный агентский идентификатор. Красивые ворота откатываются, и он поднимает стекло. Едет по подъездной дорожке к портику у парадного входа.

В этом доме по нескольку дней, а то и недель допрашивали опасных людей, представляющих интерес для агентства, — без предъявления обвинений и без вмешательства адвокатов. Обычно их привозят сюда в состоянии медикаментозного сна, в багажнике автомобиля, и держат в подвальной комнате без окон. Когда из них извлечена жизненно важная информация и их вина подтверждена, их обрабатывает кремационная система PowerPak: она превращает их в пепел и упрямые кусочки кости — скромные останки, от которых избавиться проще, чем от неудобных трупов.

Однако основная задача этого места — временно размещать людей, часто целые семьи, из других стран: людей, служащих движению «Новая истина», которых агентство хочет держать в Соединённых Штатах, не посвящая иммиграционные службы в их прошлое. Здесь им присваивают новые имена, дают биографии, которые надо выучить, снабжают документами, подтверждающими новую личность, и ставят на агентский оклад. В некоторых случаях им предоставляют услуги выдающегося пластического хирурга.

Оставив седан под защитой портика, Калафас поднимается по четырём ступеням и набирает свой девятизначный агентский идентификатор на клавиатуре у входной двери. Электронный замок отводит три ригельных засова; дверь распахивается, и он входит.

За безопасным домом присматривают Боб и Джой Клинк — у них здесь своя квартира. Узнав о его прибытии ещё тогда, когда он прошёл через ворота, они ждут его в вестибюле. Они знают Калафаса, но Боб всё равно изучает его служебное удостоверение, а Джой требует, чтобы он прошёл сканирование сетчатки портативным прибором.

— Если вам что-нибудь понадобится, дайте знать, — говорит Боб, и они уходят.

Калафас проходит в офис для приезжих агентов. Ему нужна рабочая станция, запрограммированная так, чтобы минимальным количеством нажатий получать доступ ко всем компьютерным системам, в которые АВБ установило незаметные руткиты. То есть — ко всем сколько-нибудь значимым системам федерального, штатного и местного уровня, а также к системам в частном секторе.

Он вынимает смартфон Вудбайна из кармана куртки, включает, вводит код доступа. Активирует связь с транспондером, который адвокат спрятал вместе со своими деньгами на побег, и на экране появляется карта окрестностей, но больше ничего не происходит. Может, транспондер умер.

Кладя на стол свой iPhone, чтобы подготовить его, он понимает: Мейс со своими необычайными способностями мог узнать имя агента, назначенного охотиться на него. Если у Мейса есть номер телефона Калафаса, он сможет отслеживать транспондер этого телефона. Через интерком Калафас вызывает Боба Клинка и просит принести новый iPhone из запасов безопасного дома, оговаривая, что он не должен быть зарегистрирован на него.

Боб поразительно расторопен. Через пять минут он приносит телефон — и освежающую бутылку любимого эля Калафаса.

— Мне ещё нужна машина из вашего автопарка — с отключённой навигационной системой, чтобы её нельзя было отследить. Мою служебную машину оставите здесь, пока я не вернусь за ней.

С помощью компьютера Калафас входит в спутниковую систему Министерства обороны, способную отслеживать любой зарегистрированный транспондер, и вводит номер, полученный от Вудбайна. Через минуту экран заполняет карта. Мигающая красная точка показывает автомобиль — и Майкла Мейса — на юге округа Ориндж: он мчится в сторону округа Сан-Диего, словно направляется к Мексике. Транспондер всё-таки активен; сбой был в приложении, связывающем его со смартфоном Вудбайна, или в самом телефоне. И всё же, пока Калафас смотрит, Bentley съезжает с межштатной автомагистрали и уходит вглубь материка по трассе штата — а так Мейс не поступил бы, если бы его целью была граница.

Система Министерства обороны способна непрерывно отслеживать несколько тысяч автомобилей одновременно. Калафас приказывает ей держаться на Bentley и до дальнейших распоряжений транслировать данные на его новый служебный iPhone. Карта, показанная на компьютере, теперь появляется и на маленьком экране телефона; красный маркер мигает. Он выходит из системы Министерства обороны и выключает компьютер. Оба телефона — новый и телефон Картера Вудбайна — он убирает в карман: смартфон Вудбайна он подбросит на труп Мейса.

В подвале оружейная безопасного дома находится за стальной дверью. Доступ открывается после ввода девятизначного агентского идентификатора на клавиатуре. Комната сорок на сорок футов — оружейная страна чудес. Он выбирает заранее собранный кейс: AR-15 и четыре снаряжённых магазина по двадцать патронов каждый, всё плотно уложено в формованный поролон, чтобы при переноске ничего не гремело. Может пригодиться пара самых современных очков ночного видения — как и устройство для вскрытия полицейских замков. Хотя он избегает мрачных мыслей, он берёт медицинский набор размером с ланч-бокс: рецептурные обезболивающие, антибиотики, противорвотные, коагулянты для ран, чтобы замедлять кровотечение, и прочее — то, что может пригодиться в стрессовой ситуации.

Машина на замену ждёт под портиком. Она тёмно-серая, а не чёрная, но в остальном полностью идентична прежней. Он ставит всё полученное на пол сзади. Сев за руль, заводит двигатель. Телефон он устанавливает в подстаканник так, чтобы видеть экран с картой и мигающим маркером. Игра началась; финал уже в поле зрения.

Алим и Куба без фонарика, но они уверены в своих звериных инстинктах, в хищных навыках. Они — мужики среди мужиков, тестостероновые шагающие версии семидесятитонного морского танка M1A1, как в том клёвом фильме: разносят к чертям любого тупого ублюдка или суку, кто окажется на пути, всё время прут вперёд, всё время берут территорию. Ночь их не пугает. И буря — тоже. Главное — двигаться дальше на юг, к концу сада, к захолустному городишке, который для Нины — единственная надежда на помощь. В любую минуту она с мальчишкой должны показаться впереди, шлёпая по грязи, — ни у неё, ни у него не хватит выносливости, чтобы убежать от преследователей.

Хотя вся древесина здесь мёртвая, сад напоминает Алиму джунгли в Сальвадоре — там он в последний раз был среди такого количества деревьев. Он человек бывалый. В Сальвадоре был дважды, в Колумбии — один раз, даже в Венесуэле. Когда-то главарь банды редко уезжал дальше, чем хватит на полбака бензина. Оставь свой район надолго — какой-нибудь идиот приберёт его к рукам, и потом придётся вырывать обратно, расплачиваясь кровью и деньгами. Теперь же мужику на месте Алима надо быть не только бойцом, но и дипломатом. Раз некоторым политикам и бюрократам выгодно открывать страну для ещё большего наркотрафика, банды из Центральной Америки работают повсюду — от пригородов до самой глубинки. Эти парни с мачете безумно жестокие, но даже они понимают: открытая война в бессмысленных разборках за мелкую территорию — плохой бизнес. Страна огромная и, по крайней мере в обозримом будущем, всё ещё достаточно богатая, чтобы прокормить несметные толпы трудолюбивых преступников. Чтобы в больших городах договариваться о взаимовыгодных границах сфер влияния, какие-то клёвые экземпляры из Госдепартамента, по собственной инициативе, время от времени отправляют таких, как Алим, на юг — в края с более влажным воздухом, с большим количеством змей и по-настоящему невероятными ордами крупных насекомых: мол, укрепляйте доверие, чувствуйте общность с коллегами по ремеслу.

Обычно такие конференции проходят в городах. Но однажды, в памятный раз, босс боссов, с которым Алим двое суток вёл переговоры, Пепе Бланко, принимал гостей на роскошном конном ранчо — на травяном плато в двести акров, окружённом джунглями. Дни были забиты обсуждениями, а длинные вечера отдавались пышным банкетам, залитым лучшими винами, в компании самых красивых юных девушек, которых разведчики Пепе находили и привозили на ранчо — либо выкупив у семей, либо убив тех родителей, кто оказывался слишком добродетельным для торга. На вторую ночь, в качестве развлечения, Пепе и его ближний круг увезли Алима и человека из Госдепартамента с плато — в джунгли, на поляну, куда доставили троих активистов, известных сопротивлением власти, которой заправляли бандиты, — для того, что Пепе называл «их покаянием». Молодой священник. Университетский профессор и довольно известный романист. Женщина-врач, работавшая с бедными и агитировавшая против наркотиков — и мужчин, которые их продают. Каждого из кающихся привязали к отдельному дереву по краю поляны. Высокие, душистые факелы почти не дымили, зато их ароматные испарения отлично отгоняли летающих насекомых. По земле и из пальмовых листьев пульсирующий свет вздымался, как сброшенные шёлковые вуали. На столах, накрытых белым льном с кружевными арабесками, лежало аппетитное разнообразие тапас, свежих фруктов и сыров. Dom Pérignon охлаждали в ледяных сундуках и разливали в изящные фужеры Lalique. Экскаватором выкопали три ямы — каждая футов шесть глубиной. И теперь шесть дюжих мужиков с лопатами стояли наготове, чтобы их засыпать. Врача, связанного по рукам и ногам, швырнули в могилу; она проклинала палачей, пока деловитые работяги набрасывали на неё влажную землю, а потом начала выкрикивать имена своих детей — и исчезла под сырой, свежеразвороченной почвой. Пепе и его гости потешались от души, хотя человек из Госдепартамента, Т. Денби Дэнфорд, выразил озабоченность. Он сокрушался, что такая жестокость излишня, когда пуля в затылок дала бы тот же результат, что и погребение заживо. Но когда даже Денби понял, что его брезгливость оскорбляет участников и портит им настроение настолько, что вполне могут выкопать и четвёртую могилу, он прикусил язык, включил обаяние и спасся очередной порцией шампанского. Вскоре даже приглушённых криков из могилы врача уже не слышали. Когда работяги закончили её засыпать и утрамбовали землю, классический гитарист и барабанщик на бонго играли праздничную музыку, пока не пришло время хоронить профессора, который вдобавок был популярным романистом. Его закопали вместе с экземплярами собственных книг; он орал вызывающие обвинения, употребляя слова, которые ставили в тупик и Алима, и почти всех вокруг. Наконец рот набился землёй, и дышать ему стало нечем — после чего музыканты с воодушевлением вернулись к инструментам. Молодой священник оказался, безусловно, любимцем гуляк. Он вызывал самый громкий смех, когда, пока лопаты работали до пота, перешёл на «Отче наш», особенно — когда произнёс слова, которые Христос сказал, когда в Него вонзали гвозди: «Отче, прости им, ибо не ведают, что творят». Вечер был незабываемый — праздник ценностей, которые их объединяли, гульба на скрепление братства. Алим был в восторге, горд тем, что он Пепе брат от другой матери, полон надежд на будущее, переполнен честолюбием. Когда они вернулись в большой дом на поросшем травой плато, ему предложили провести ночь с шестнадцатилетней девушкой Маргаретой. Он сказал Пепе, что два дня, проведенные в этом месте, закалили его, как закаляют сталь, чтобы получился лучший меч; теперь он стал таким суровым человеком, что может нанести непоправимый вред одной возлюбленной; поэтому, принимая во внимание здоровье Маргареты, было бы лучше, если бы ему была предоставлена и вторая девушка, чтобы ни та, ни другая не были уничтожены навсегда в процессе его удовлетворения. Это шутливое бахвальство привело Пепе в восторг. Семнадцатилетнюю Селену отправили в комнату Алима вместе с Маргаретой. Он пользовался ими хорошо, долго и без всякого уважения, но когда, наконец, они ушли от него перед рассветом, он так и не смог заснуть, осознавая, что самые возбуждающие и волнующие моменты этой ночи были связаны не с этими похотливыми девицами, а с тремя людьми, лежащими на глубине шести футов под землей джунглей без использования гробов.