Над бурей солнце уже уходит с этой половины планеты. Здесь, в непогоде, все эти зарплатные ссыкуны едут на свой счастливый час — пропустить пару бокалов чего-нибудь такого, что разгладит складки у них в мозгах. Паломники автострад, которым несколько коктейлей не по карману, ползут домой, в свои никчёмные домишки, чтобы перед ужином прочитать молитву за фасоль с рисом, которые им послал их бог. Рабочий день отмучили — и теперь им только смотреть кино по стримингу да готовиться завтра снова лизать начальству задницу.

Для Алима Саттера обычный рабочий день — часа три, максимум четыре: полчаса тут, пятнадцать минут там. Подрючит связных, чтобы не забывали свои обещания по поставкам товара, проследит, чтобы мулы помнили, как жёстко их разнесут, если груз по дороге похудеет хоть на унцию, прижмёт дилеров, чтобы выполняли план, подбодрит своих работяг щелчком пальцев и пачками соток. Алим не обязан пахать все сорок часов в неделю — на него и так трудится целый улей. Прямо сейчас, в двух кварталах отсюда, четыре когда-то горячие тёлки, а теперь слишком старые и уторчанные, чтобы продать задницу даже любителям взрослых дамочек, сидят по восемь часов, набивают капсулы барбитуратами из опта и фасуют их в пакетики по пятьдесят центов — неучтённая наличка в довесок к пособиям, которые они незаконно получают с тех пор, как им стукнуло пятьдесят.

Когда он не работает, как сейчас, Алим обычно зависает с корешами, или крутит хвост, или, как он это называет, «ходит за приключениями» — то есть ищет какую-нибудь неприятность просто ради того, чтобы проверить, не растерял ли ещё мозги и яйца выбраться из неё. Сейчас он сидит рядом с водителем во внедорожнике Lexus у Кубы, занимается семейным делом: следит, чтобы его права как отца уважали, висит на хвосте у Нины в её Explorer и пытается понять — эта коварная сука просто за молоком поехала или реально рвёт когти.

— Ненавижу эту хрень, — говорит Куба.

— Какую хрень?

— Эту погоду.

— У нас засуха.

— Не сегодня ночью.

— Дождь нужен, брат.

— У нас и так океан есть.

— Океанскую воду не попьёшь.

— Это всё сёрферы в неё ссут.

— Дело в соли, — говорит Алим.

— Я соль на всё сыплю.

— Попей солёной воды — у тебя кишки раздует.

— Раздует, да?

— Раздует.

— Ты мужик, Алим.

— А то.

— Ты мужик, уважаю тебя, но всё же...

— Ну?

— Соль не взрывается.

— Съешь коробку «Мортона» — увидишь, что будет.

— Соль — это тебе не кирпич С-4.

— Ну вот и увидишь.

— Алим, откуда у тебя такие идеи?

— Ты вообще в школу ходил, Куба?

— Семь лет отходил, пока того учителя не грохнул.

— Я и забыл.

— Пришлось бросить школу, имя сменить, в банду вступить.

— Лучшее, что ты в жизни сделал.

— Тут я шарю, — соглашается Куба.

— Тебе сколько тогда было — тринадцать?

— Двенадцать. Учитель всё свои большие идеи втирал.

— Есть такие — идей больше, чем мозгов.

— Он всё грузил меня про будущее, всё расписывал, кем я могу стать.

— Кем ты можешь стать?

— Если бы я был не тем, кто я есть.

— И кем же он тебя видел?

— В смысле — видел для чего?

— Кем, по его мнению, ты мог бы стать?

— Каким-нибудь университетским дрочилой в галстуке-бабочке и глаженых штанах, который ничего тяжелее книжки не поднимает.

— И что это за будущее такое?

— Никакое. Эй, брат, твоя баба движ делает.

Алим подаётся вперёд, щурится сквозь залитое дождём лобовое стекло между снующими дворниками.

— Топит.

— И полосы меняет, прячется, чтобы мы её не видели. Может, срисовала нас.

— Держи дистанцию. Пусть думает, что ушла в призраки.

Он смотрит на смартфон. На экране приложения для отслеживания Нина, Джон и Explorer сведены к мигающему значку. Четыре дня назад, когда пацан был в школе, а Нина делала волосы в салоне в двух кварталах от дома, Алим зашёл к ней по своему ключу и подкинул в её Ford собственный GPS-маячок.

— Это техника уровня сорок пятого, а не какая-нибудь дешёвая лажа под двадцать второй. Куда бы она ни поехала — найдём. Сейчас скорость набирает.

— Я её больше не вижу, — говорит Куба.

Алим хмурится, глядя на экран.

— В «Чизкейк Фэктори» ужинать она не едет. Сука куда-то рвёт.

— Твоего пацана увозит, как будто ты ей и не нужен был, чтоб его сделать. Что с бабами вроде неё не так?

— Она ребёнком была, родители избаловали. Слишком высокого о себе мнения, — ставит диагноз Алим. — Ни капли благодарности.

— А если приложение с GPS ляжет?

— Не ляжет.

— А если она бросит Explorer?

— Ты ж у нас весь такой позитивный.

— Я могу и позитивно мыслить, и по-реальному смотреть.

— У неё нет столько бабок, чтоб новыми колёсами разбрасываться.

— Она бухгалтер, брат. Деньги рубила. У бухгалтеров чемоданы соток стоят.

Алим так не думает, хотя, может, и такое бывает. Мысль о том, что у Нины могут быть деньги, чтобы сменить машину, его тревожит. К счастью, Алим умеет думать наперёд и всегда готовит меры на случай неожиданностей. У троих его лучших бойцов, самых надёжных ребят, приложение для отслеживания тоже стоит на смартфонах, и каждый может вести дополнительный GPS-маячок в Нинином внедорожнике. У каждого есть и одноразовый телефон — как и у самого Алима, — и сейчас он берёт такой телефон и обзванивает их по одному, ставя на дело. У каждого из этих троих — свой напарник. Нина, может, и скинет один хвост, но не четыре машины и восемь корешей. Только двигаться им надо быстро — пока она не ушла слишком далеко, не бросила Explorer, не слиняла пешком и не пересела на другие колёса.

Отложив одноразовый телефон и уставившись в экран iPhone, Алим говорит:

— Надо было сразу понять, во что я с ней влезаю. Эта сука всегда была проблемной.

Куба кивает, втягивает воздух сквозь зубы.

— Они все такие, рано или поздно. Хоть эта — горячая.

— Раньше ещё горячее была. На это и ловят.

— Когда тёлка горячая, — говорит Куба, — это как нахлыст. Она — крючок, спрятанный в красивых перьях, а мы — рыба, у которой шансов нет.

— Вот это ты сейчас мудро сказал, — отвечает Алим. — Нахлыст. У нас шансов не больше, чем у торчка, который хочет завязать, а сам снова набивает свой набор китайским белым. Я давно на игле.

Куба, как не в первый раз, понимает не то.

— На игле? Да ну. Не видел я, чтоб ты дорожку нюхал или хотя бы затягивался.

— На бабах я на игле, — уточняет Алим. — Меня зовут Алим, и я бабоголик.

— Мужик рядом с этим всё здравое теряет, — соглашается Куба.

Алим вздыхает.

— Всё здравое. Нету у тебя этого — не спишь, не ешь, делами с ясной башкой заниматься не можешь. Ну, ты её имеешь, она в жизни так не кайфовала, зовёт тебя малышом, зовёт Суперменом. А через тринадцать лет уже тебя не уважает, сбегает с твоим ребёнком, сносит твою жизнь с рельс, выставляет тебя лохом.

Тема Кубу задевает.

— Это трагедия, вот что это.

— Это больше, чем трагедия.

— Трагедия и преступление.

— И то и другое, — говорит Алим. — Но хуже всего — это аффронт.

— Какой «фронт»?

— Оскорбление. Плевок мне в рожу.

— Баба только рот открыла на мужика — её уже надо учить жалеть. Плюнула тебе в рожу — значит, будут последствия.

— Больно думать, как она, наверное, ломает пацану дух.

— Если по её выйдет, — говорит Куба, — он у тебя балет танцевать будет и краситься.

— Этого не будет никогда.

— Ты у неё его заберёшь — она ведь не остановится. Не она.

Алим молчит, глядя на мигающий значок, пока Куба ведёт машину сквозь хлещущий дождь. Через минуту-другую он говорит:

— Ладно, слушай сюда. Наши её блокируют, у суки вариантов не остаётся. Хаким и Карлайл забирают пацана ко мне, успокаивают. Остальные четверо возвращаются к своим делам. А мы с тобой проследим, чтобы Нина больше уже никогда и никому свой крючок не вонзила.