— Она мне никто, — соглашается Антуан. — Сейчас не до того, чтобы её искать и прессовать, когда у нас крыша на голову валится. Но прямо сейчас это не мне решать.

— Будет тебе — если мы сомкнёмся ради Масуда, Спидо и остальных. Надо сейчас сомкнуть ряды, сфокусироваться. Большинство наших давно знают, как должно быть: ты на месте Алима, не он.

— Потому ты мне звонишь, а не кому-то ещё?

— Именно поэтому.

— Через сколько будешь?

— До твоего места — три часа. Может, меньше.

— Ночь у нас есть — разложить, как всё было.

Орландо добавляет:

— И как теперь будет.

— Скажи своим до завтрашних новостей.

— Как я это вижу, — говорит Орландо, — всё есть всё.

— Всё есть всё, — соглашается Антуан.

— Мы будем командой лучше, чем были.

— Это истиннее истины. Ещё одно.

— Я здесь.

— Жаль Масуда, брат. Тяжело, наверно, твой главный кореш.

— Такая жизнь, — говорит Орландо. — Мы знаем, какую цену, может, придётся платить, чтобы быть свободными, как мы.

Они заканчивают разговор.

Потратив время, чтобы ещё раз прокрутить беседу и убедиться, что каждое слово между ним и Антуаном звучало правильно, Орландо выходит из Aviator, опускается на колени рядом с машиной, глубоко вдыхает и врезается правой стороной лица в заднюю дверь. Боль достаточно сильная, чтобы успокоить, но он повторяет. Кровь идёт как надо, хотя лицевые кости не сломаны. К тому времени, как он доберётся до дома Антуана, синяки будут внушительными. Для труса Алим бил крепко.

Мигающий маркер на экране iPhone, лежащего в подстаканнике служебного седана, миля за милей остаётся на месте. Почему Майкл Мейс остановился в сельской части округа Сан-Диего и устроился ли там на ночь, Дуранд Калафас знать не может. Его тревожит другое: Мейс, обладая непостижимыми силами, которыми наделила его Сингулярность, может обнаружить тайник под задним сиденьем — а затем и выдолбленный «кирпич» из двадцатидолларовых купюр, где спрятан транспондер. Калафас должен найти беглеца прежде, чем тот поймёт, что агент АВБ висит у него на хвосте, — и всадить пару пуль в его изменённый мозг раньше, чем он осознает, что опасность уже рядом.

Калафасу остаётся чуть больше получаса до точки, где стоит Мейс, когда дождь перестаёт, а Bentley снова трогается с места — увозя прочь свои миллионы долларов вместе с самым разыскиваемым человеком в игре. Раздражает, что Калафас больше не сокращает расстояние до добычи. Но, если посмотреть с хорошей стороны, по какой бы причине Мейс ни останавливался, это было не потому, что он обыскал Bentley, поддавшись внезапному подозрению: в машине работает активный транспондер.

Всё будет хорошо. Калафас уверен: всё будет хорошо. Он никогда не дойдёт до такой нищеты, чтобы пришлось идти с протянутой рукой к своим нудным родителям — Айвору и Филлис. Его никогда не загонят в упряжку, заставляя стать управляющим одного — или всех трёх — их похоронных домов, приговорённым к торжественно-душной атмосфере кабинетов для бесед с горюющими, комнат для выбора гробов и залов прощания, к миру толстых ковров и бархатных портьер, глушащих любые звуки, способные отвлечь от скорби. Приторный запах роз и прочих цветов так забивал ему ноздри, что порой казалось: он вот-вот задохнётся. Выросший — вместе с братом Гиффордом — в квартире над самым крупным из трёх заведений, он каждую ночь жил над тем, как в подвале или в комнатах на первом этаже покоились «наши тихие и уважаемые гости», уже подкрашенные и одетые так, чтобы назавтра утром выйти к публике перед похоронами, или законсервированные заранее, чтобы послезавтра их нарядили для командного выступления. Какой бы гнетущей ни была эта среда, признаёт Калафас, именно там, в семь лет, он понял: его ждёт великое предназначение.

Хэллоуин, давным-давно. После щедро вознаграждённого вечера «сладость или гадость» он валится в постель, вымотанный, в девять. Просыпается через два с половиной часа — сон как рукой сняло, сахар всё ещё держит, и он по-прежнему взбудоражен праздничной атрибутикой. Чёрные коты, летучие мыши, ведьмы на мётлах, вампиры в плащах, фонари Джека с огненными глазами, призраки, упыри и чудовища бесконечного множества! Сверхъестественные угрозы умеют очаровывать мальчика странной романтикой — особенно мальчика с высоким интеллектом и умом, устроенным под необычным углом. Незадолго до сна из больницы привезли старика, умершего от обширного инсульта, — как раз когда Дуранд с братом набивали животы шоколадом. Гиффорд взял Дуранда на слабо: встретиться в полночь и спуститься в подвал, в камеру холодного хранения рядом с бальзамировочной, чтобы провести ведьмин час с покойником. В то место им запрещали ходить иначе как с отцом или матерью, и Дуранд отказался. За это Гиффорд его высмеял. Теперь, проснувшись в одиннадцать тридцать, Дуранд решает, что должен утвердить себя — и идёт в подвал один.

Босиком, в пижаме, имея при себе лишь карманный фонарик и рассеянное свечение города, бледнящее окна, и неся одну-единственную Hershey’s Kiss в фольге для особой цели, он пробирается через похоронный дом вниз, в подвал — царство, которое всегда кажется ему огромным. В камере холодного хранения — которую Гиффорд иногда называет «мясным холодильником», когда родители не слышат, — белый пол из керамической плитки. Вообще всё здесь либо белое, либо из матовой нержавейки. Обычно в самой комнате не так арктично, как этой ночью. В одной стене — три охлаждаемых морговых ящика для тихих и уважаемых гостей. Смерть на этом Хэллоуине хлопотлива: два ящика заняты новыми поступлениями. А поскольку третий работает плохо, температуру всей камеры выставили так низко, что дыхание Дуранда вырывается морозными облачками. Восьмидесятипятилетний старик, укрытый простынёй, лежит на каталке в центре комнаты. Отец и его бригада техников приступят к работе в 5:00 утра, и все прощания и похороны пройдут точно по расписанию.

Окон здесь нет, и, закрыв дверь и включив потолочные люминесцентные панели, юный Дуранд гасит карманный фонарик. Ему очень холодно и немного не по себе, но он железно решил спрятать Hershey’s Kiss там, где отец вряд ли её найдёт, чтобы завтра сказать Гиффорду место и тем самым доказать, что он здесь был. Он открывает дверцу шкафа, опускается на колени и засовывает конфету за какие-то бутылки, подальше — туда, где бальзамировщикам и гримёрам едва ли понадобится что-либо для работы, что их ждёт.

Он обходит каталку, на которой под простынёй угадывается контур человека. Этого клиента он не видел и хочет суметь описать покойника Гиффорду — как неопровержимое доказательство, что он не просто подбросил Hershey’s Kiss и удрал впопыхах. Трупов он, конечно, видел много — в основном в открытых гробах, после того как их привели в порядок и одели для Небес. В большинстве случаев мертвецы его не пугают — скорее, наскучивают. Но ситуация всё-таки необычная: Хэллоуин, тело ещё свежее, и Дуранд один на один с ним. Кожа на затылке неприятно ползёт, горло стягивает.

Три раза Дуранд зажимает простыню между большим и указательным пальцами, намереваясь откинуть её и увидеть лицо. Снова и снова, и снова он отпускает покрывало, так и не доведя замысел до конца. Он берётся за ручку одного из морговых ящиков. Но двух умерших, поступивших поздно днём, он уже видел. Описать их Гиффорду — значит лишь признаться, что, дойдя сюда с Hershey’s Kiss, он не решился встретиться один на один с мертвецом, для которого не нашлось ящика.

Ему стыдно за свой страх. Он никогда раньше не оставался здесь, в подвале, один с мёртвыми в такой поздний час — только в залах прощания на основном этаже. Тут почему-то иначе. Может, потому что здесь они под землёй. Туда уходят мёртвые, когда заканчивают жизнь. Под землю. Это их территория. Особенно с полуночи до рассвета. Дуранд дрожит. Его ужас злится на него самого. Другие дети его возраста — даже старшие — относятся к нему с уважением, почти с благоговением, только потому, что он живёт среди мёртвых, спит наверху без тревоги, пока в подвале мёртвые делают бог знает что. Некоторые даже немного его боятся. Им не терпится услышать его новые истории о жизни рядом с трупами, хотя после особенно странного или жуткого случая он видит: они смотрят на него с опаской. Ему нравится, когда его уважают, а когда его боятся — ещё лучше. В свои семь он уже понимает: страх, который внушаешь, — источник силы, и людей, которые боятся, чаще можно заставить делать то, что хочешь ты, а не то, что хотят они. Страх — для слабых. Его собственный страх бесит его, и ему стыдно за частые морозные выдохи, клубящиеся облачками. Наконец он откидывает простыню — и видит мертвяка, который сперва не страшнее любого другого.